-- Это ничего, это только по-утру мы такъ выглядимъ, сказалъ князь Борисъ: -- а вотъ посмотри-ка на насъ послѣ полуночи, на балѣ у Иды Богдановны!
-- Я думаю, красивы вы будете! замѣтилъ я:-- и какая дѣвица захочетъ плясать съ такими привидѣніями?-- "Полно городить вздоръ", перебиваетъ меня Василій Игнатьевичъ: "вотъ тебѣ пригласительный билетъ; баронесса Ида Богдановна на тебя разсчтываетъ".-- "Но только не раньше двухъ часовъ ночи", изрекъ Антонъ Борисычъ: "до двухъ часовъ ночи у меня раутъ".-- "Знаю я твои рауты", подумалъ я про себя!-- "Завтра же", началъ говорить Симонъ Щелкоперовъ: "мы всѣ послѣ балета ѣдемъ на Среднюю Рогатку; моя матушка и княгиня Мурзаменасова затѣяли фолль-журне съ танцами. Иванъ Александрычъ помѣщонъ на первой страницѣ списка".-- "Фоль-журне не можетъ тянуться далѣе полночи", опять заговорилъ Василій Игнатьевичъ: "а въ полночь прошу всѣхъ васъ ко мнѣ на балъ (съ ужиномъ, Иванъ Александрычъ!) Это мой послѣдній и наилучшій балъ за всю зиму. Останется всего еще одинъ домашній спектакль: безъ содѣйствія Ивана Александровича не бываетъ домашнихъ спектаклей".-- "Что вы, что вы любезные друзья!" хотѣлъ-было я начать торжественнымъ голосомъ. Но Мухояровъ перебилъ мою рѣчь, сказавши громкимъ голосомъ: -- "На масляной не надобно говорить много, всякая минута, посвященная разговору, есть потеря наслажденія. Лошади готовы и ждутъ у подъѣзда. Идемте на торжественные блины къ Эмиліи Степановнѣ. Ч--р--к--ж--н--к--въ незнакомъ съ нею, но она жаждетъ взглянуть на него хоть однимъ глазомъ. Я представляю его и всѣхъ кого угодно. Время дорого, только завернемте въ театръ минутъ на десять".
Таковы были безумныя рѣчи, произносимыя въ моемъ домѣ, въ моей честной гостиной, при началѣ прошлой сырной недѣли! Пожавъ плечами, я поспѣшилъ сообщить нашимъ вивёрамъ, что они, вѣроятно, принимаютъ меня за сумасшедшаго, что всѣ мои дни разобраны, что на балахъ и раутахъ безъ ужина я годенъ только къ тому, чтобъ выдумать какой-либо желѣзный стихъ, облитый горечью и злостью -- но съ моими посѣтителями ладить было не совсѣмъ легко. Въ отвѣтъ на мои кроткія отрицанія они только заткнули уши, а Мухояровъ и Щелкоперовъ Симонъ пропѣли адскій хоръ: -- "теперь онъ нашъ! теперь онъ нашъ!" изъ "Роберта".-- "Я вовсе не вашъ, господа", перебилъ я ихъ съ досадой; но никто не взялъ моихъ словъ въ уваженіе и одинъ только Василій Игнатьевичъ обратился ко мнѣ съ краткимъ увѣщаніемъ, по видимому имѣющимъ какое-нибудь основаніе. Въ рѣчахъ его было мало логической связи. Во-первыхъ онъ сообщилъ мнѣ, что я, какъ обладатель ста тысячъ годового дохода, не имѣю права отвѣчать холодностью на любезности свѣта, что я и безъ того всякую масляницу веду себя хуже загулявшаго подьячаго, что я, по званію литератора, долженъ чаще являться на глаза своихъ свѣтскихъ поклонниковъ, что я, наконецъ, какъ Петербургскій Туристъ, долженъ, подобно пчелѣ, набрать много меда изъ наслажденій, на которыя меня вызываютъ. Такіе доводы, несомнѣнно лестные для самолюбія, отчасти поколебали меня, и участь моя рѣшилась на нѣсколько дней. Какъ могъ я поддаться на такую нехитрую удочку, какъ могъ я растаять при такихъ комплиментахъ? И до-сихъ-поръ еще я себѣ дѣлаю такіе вопросы не безъ недоумѣнія! Кажется, въ голосѣ моей мелькнула мысль о фельетонѣ по поводу свѣтскихъ мучениковъ, и я пожелалъ подкрѣпить свои умозрѣнія по этой части рядомъ свѣжихъ наблюденій. Какъ бы то ни было -- черезъ полчаса я устремлялся на торжественные блины въ одной каретѣ съ Мухояровымъ, а еще черезъ двѣнадцать часовъ, далеко за полночь... но признаться ли въ томъ, мой читатель?... нѣтъ, ужь признаюсь лучше, около трехъ часовъ пополуночи, въ тѣ же сутки, разсудительный филосовъ Иванъ Александрычъ танцовалъ польку-мазурку на блестящемъ балѣ у баронесы Иды Богдановны!
Человѣкъ слабъ! было сказано за нѣсколько тысячелѣтій до нашего времени однимъ мудрецомъ древней Ниневіи. Мои друзья и цѣнители очень хорошо знаютъ, что я не могу назваться врагомъ свѣта, что я посѣщаю балы и величественно танцую всѣ танцы, сообразные съ правилами строгой нравственности; но тутъ дѣло въ количествѣ, а не въ качествѣ. Разъ въ годъ я охотно поѣду на фоль-журне къ Мурзаменасовымъ, и буду тамъ веселиться, и наѣмся тамъ не безъ аппетита, и высплюсь дома, и останусь доволенъ; но что, если за этимъ фоль-журне пойдетъ еще семь сумасшедшихъ дней всякаго утомленія, терзанія, восплясыванія, объяденія и бурнаго передвиженія? Истинный другъ мой Кузьма Прутковъ глубокомысленно замѣчаетъ: "Если у тебя есть фонтанъ въ домѣ, то заткни его; дай отдохнуть и фонтану!" Вотъ какъ смотрятъ на жизнь философы, свыше одаренные пониманіемъ житейскихъ вопросовъ! Если отъ времени до времени надо дать отдохнуть и фонтану, то какъ же оставлять безъ отдыха организмъ человѣческій? А на прошлой масляницѣ -- стыжусь напечатать -- ни я, ни Мухояровъ, ни Антонъ Борисычъ, ни другіе мои сообщники не давали себѣ даже малѣйшаго отдыха. Въ томъ, что мы не веселились ни одного мгновенія, и могу дать подписку и даже приложить къ ней герба моего печать. Что такое веселье человѣка? спрошу я тебя, мой читатель. Веселье есть то неуловимое, необъяснимое, рѣзкое состояніе духа, при которомъ жизнь наша намъ улыбается и всѣ предметы, насъ окружающіе, облекаются въ юную, добродушную прелесть. Съ достовѣрностью утверждаю, что несмотря на всѣ эти рауты, танцы, блины, аріи, пируэты, поѣздки на саняхъ, катанья съ горъ, жизнь наша намъ не улыбалась, ни одинъ предметъ, попадавшійся на глаза, не пріобрѣталъ своей особенной прелести ни для меня, ни для князя Бориса, ни для Щелкоперова, ни для Антона Борисыча, хотя этотъ послѣдній сановникъ, какъ вивёръ стараго времени, былъ добрѣй и крѣпче насъ здоровьемъ. Всѣ эти лица не испытали веселья ни на грошъ, я же не имѣлъ его даже на копейку. Передо мной, подобно какой-то безотрадной фантасмагоріи, подобно лихорадочнымъ призракамъ, вереницей проходили блѣдныя лица, пальмовые листы, швейцары съ булавами, бѣлые галстухи, старички объѣвшіеся блиновъ, дѣвицы зеленоватаго цвѣта, заспанные офиціанты въ штиблетахъ, юные львы, худѣющіе съ каждымъ днемъ, изящныя львицы, лопающіяся отъ самолюбія, благоуханныя старцы въ корсетахъ, чашки чая вкусомъ похожаго на шалфей, кружки дамъ, которыхъ можно бы одѣть въ мужское платье, и мужчинъ, достойныхъ нарядиться старыми бабами, безъ всякаго ущерба чувству изящнаго. Помню, что я былъ на какой-то изящной лотереѣ и выигралъ шитую подушку, къ которой стоило прислониться, чтобъ расцарапать себѣ всю физіономію. Помню еще два домашніе спектакля, въ которыхъ я захрапѣлъ и тѣмъ немного возстановилъ свои силы; помню три пикника и нѣсколько баловъ. Еще кажется мнѣ, что я совершилъ, по поводу пикника, одну загородную поѣздку въ саняхъ, поѣздку не лишонную поэзіи, по близорукости моей и по причинѣ зимнихъ сумерокъ, я было возмѣчталъ, что ѣду въ однихъ саняхъ съ старшей дочерью княгини Ельвы (la princesse Yelva), свѣжей, бойкой и насмѣшливой дѣвушкой, совершенно дѣлившей мой взглядъ на наши увеселенія и не разъ сознававшейся мнѣ, что ей давно ужь противны, до глубины души противны и Антонъ Борисычъ, и столичное тщеславіе, и пустоголовые денди, и Дарья Савельевна со всѣмъ семействомъ. Итакъ, сидя въ саняхъ возлѣ закутанной женщины, въ которой я предполагалъ свою добрую пріятельницу, я началъ оживленную бесѣду и далъ языку своему полную свободу, былъ любезенъ и отчасти плѣнителенъ. Но дама моя не давала мнѣ отвѣта, и молчала вплоть до главнаго пункта сбора, гдѣ танцы имѣли начаться. Это непривычное молчаніе со стороны столь бойкой дѣвушки заставило меня поколебаться духомъ -- колебанія мои кончились, когда на половинѣ пути, благодаря фонарю одной проѣзжавшей кареты, усмотрѣлъ я у своей спутницы носъ огромной величины и ротъ лишенный зубовъ, по-крайней-мѣрѣ переднихъ. Симонъ Щелкоперовъ посадилъ со мной въ сани свою нарумяненную мамашу. Не скоро прощу и эту продѣлку Симону Щелкоперову!
Такимъ поразительнымъ водоворотомъ протекали мои великосвѣтскія увеселенія, совершенно уподобляясь ніагарскому водопаду. И вдругъ, посреди самаго ихъ разгара, въ пятницу, послѣ утренняго спектакля, за которымъ имѣли слѣдовать танцовальные блины у Сергія Юрьича, я ощутилъ безпредѣльное уныніе -- и какой-то волшебный голосъ сказалъ мнѣ на ухо: ты не пойдешь дальше! Schesulit своего рода нашолъ на меня -- окружавшіе меня львы стали мнѣ отвратительны, грудь тяжело дышала и я готовъ былъ отдать все на свѣтѣ за клочекъ синяго неба, за снѣговую поляну передъ моей деревенской мызой, за уголокъ моего собственнаго камина, за рюмку водки изъ походной фляги Пайкова, за блинъ, изготовленный моимъ собственнымъ поваромъ, за хорошую книгу и дружескую бесѣду съ товарищемъ дурного тона. Сердце мое сжалось и будто облилось нровью, но я не послушался своего сердца, вышелъ изъ театра подъ руку съ Щелкоперовымъ. "Мнѣ бы хотѣлось домой!" сказалъ я робко, укутываясь въ шубу.-- "Къ Сергію Юрьевичу!" крикнулъ Симонъ, очевидно желая похвастаться Сергіемъ Юрьевичемъ передъ толпой у театральнаго подъѣзда. Лошади понеслись, а я, бѣдный страдалецъ, проговорилъ съ уныніемъ: "Боже! хотя бы одинъ часъ хорошаго сна, хотя бы одинъ блинъ въ сообществѣ истинныхъ друзей моего сердца!"
Но вотъ, какіе-то странные и плѣнительные звуки раздались неподалеку. Большой театръ, какъ о томъ знаетъ вся читающая публика, стоитъ по близости Екатерингофскаго Проспекта, а Екатерингофскій Проспектъ развѣ не ведетъ къ загородному трактиру Мадагаскару и инымъ мѣстамъ, такъ любимымъ всѣми истинными поклонниками широкой масляницы! Колокольчики и бубенчики зазвенѣли на всю улицу, храпъ рѣзвыхъ коней раздался въ зимнемъ воздухѣ, снѣгъ заскрипѣлъ особеннымъ веселымъ скрипомъ, и мимо нашей печальной колымаги размашисто пролетѣли четверо троечныхъ саней, начиненныхъ счастливой публикой самаго дурного тона. Щелкоперовъ поглядѣлъ изъ окна кареты, язвительно усмѣхаясь; на его усмѣшку изъ саней было отвѣчено громкимъ, душу восторгающимъ хохотомъ. Аллахъ, аллахъ! что за румяный, толстый, молодцоватый народъ сидѣлъ въ этихъ саняхъ! сколько тутъ было теплыхъ фуражекъ, какъ должны были всѣ эти весельчаки смѣяться надо мной съ Симономъ, надъ нами, жалкими, блѣдными, изнуренными фертиками, въ кургузыхъ фрачннікахъ и глупыхъ шляпахъ! Что за милыя дамы и дѣвочки сидѣли въ саняхъ! какъ бойко скакали и рвались статныя тройки, подъ управленіемъ охотничьихъ рукъ, безъ усталости и побужденія! Сердце мое сперва запрыгало, потомъ опять облилось кровью. Какъ будто два, три знакомыя добрыя лица мелькнуло въ послѣднихъ, пронесшихся мимо насъ саняхъ. Вотъ оно, подумалъ я, вотъ оно, истинное русское веселье, безъ приглашеній и приготовленій, безъ зависти и тщеславія, безъ банановыхъ листовъ и бѣлыхъ галстуховъ, безъ княгини Ельвы и величественнаго Сергія Юрьевича! Для чего я страдалъ всѣ эти дни и убивалъ себя, для чего я разрушалъ свое здоровье и садился не въ свои сани, когда въ сущности было такъ легко сѣсть въ собственныя свои сани тройкою и полетѣть за городъ въ сообществѣ Пайкова и Буйновидова?
-- Что за безобразная компанія! язвительно сказалъ Щелкоперовъ, провожая взорами удалявшійся поѣздъ.
Тутъ все мое существо преисполнилось великою злобою, и я почувствовалъ, что жолчь подступаетъ къ моему горлу. Я спустилъ переднее окошко и закричалъ кучеру: "Стой, и сейчасъ же!" Мы остановились посреди широкой улицы.
-- Что съ тобою? произнесъ Симонъ не безъ недоумѣнія.
Я отворилъ правую дверцу кареты и негодующимъ взоромъ впился въ своего спутника.