-- Вылѣзай вонъ! вслѣдъ за тѣмъ произнесъ я глухимъ голосомъ.-- Я хочу домой. Вылѣзай вонъ, Симонъ Щелкоперовъ!
Юный другъ мой хотѣлъ что-то сказать, но удержался: должно быть въ моей позѣ оказывалось нѣчто не совсѣмъ кроткое. Не думая долго, Симонъ прыгнулъ съ подножки прямо въ кучу вѣтромъ снесеннаго снѣга. Сильный Борей въ ту же минуту закрылъ его капишономъ шубы, засыпалъ его самого снѣгомъ, набросилъ этотъ капишонъ Симону на голову...
-- Такъ тебѣ и надо! крикнулъ я изъ окна.-- Кузьма, поѣзжай домой, и живѣе!
Кучеръ радостно вздохнулъ; глядя на его спину, можно было догадаться, что душа его просіяла. Черезъ пять минутъ я колеблюшимися стопами входилъ въ женину уборную. Таня бросилась ко мнѣ и вскрикнула отъ ужаса.
-- Чаю, мятныхъ капель! закричала она горничной.-- Что съ тобой? на тебѣ лица нѣтъ! снова обратилась она ко мнѣ.-- Ты боленъ? лошади понесли? холера?...
-- Нѣтъ, милый мой другъ, отвѣчалъ я, пожимая Танѣ обѣ руки: -- я только веселился съ Симономъ Щелкоперовымь!
VIII.
Лиро-эпическій диѳирамбъ, посвящаемый всѣмъ добрымъ людямъ, имѣющимъ обыкновеніе спать послѣ обѣда.
Теперь, о читатель, приготовься къ изображенію возвышенныхъ ощущеній и склони твой слухъ къ бряцанію самыхъ торжественныхъ струнъ, какія только имѣются на лирѣ Ивана Александровича! Не о простыхъ предметахъ стану я бесѣдовать съ гобою и не вседневные случаи обыденной петербургской жизни имѣютъ раскрыться передъ твоими очарованными очами! Пришло время подмѣчать сущность дѣлъ "подобно посланнику боговъ", какъ говоритъ король Лиръ, увлекая за собой свою обожаемую Корделію. Пришла пора облечься въ бурное облако вдохновенія и заговорить словами высшей поэзіи. Муза моя, доселѣ витавшая въ сумрачныхъ областяхъ пассажнаго тоннеля, рѣзвившаяся посреди загородной гостиницы "Мадагаскаръ" и награждавшая щелчками надмѣнныхъ господъ элегантнаго тона, нынѣ сходитъ ко мнѣ съ олимпійской вершины, вся пылая вдохновеніемъ. При ней нѣтъ ни одного изъ обычныхъ ея атрибутовъ -- ни теплой фуражки, ни походной фляги съ ромомъ, ни стараго изданія Рабле въ змѣиномъ переплетѣ, ни валдайскаго колокольчика, ни бильярднаго кія, ни кегельнаго шара, ни усмѣхающейся комической маски. Въ рукахъ ея одна лира и ничего болѣе. Звукъ этой лиры воздвигаетъ по мнѣ духъ поэзіи, проникаетъ меня до мозга костей, вызываетъ меня къ возвышеннымъ пѣснопѣніямъ. Я внемлю голосу музы и повинуюсь ему безпрекословно. Муза приказываетъ мнѣ воспѣть послѣобѣденнаго Морфея и посвятить пѣснь мою всѣмъ господамъ, имѣющимъ обыкновеніе спать послѣ обѣда. Повинуюсь безпрекословно, и съ радостью приступаю къ предмету столь новому, столь утѣшительному, столь цѣлебному для сердца, столь для меня безцѣнному съ первыхъ годовъ моей бурной юности.
Пусть нахальный левъ, съ плѣшивою маковкою и безумнымъ столичнымъ тщеславіемъ, дерзаетъ говорить всенародно, что спать послѣ обѣда могутъ лишь одни уроды отвратительнаго тона, пусть свѣтскія вертушки свѣтло-малахитоваго цвѣта, истрепавшіяся но баламъ еще до замужства, говорятъ о часахъ послѣ-обѣденнаго отдыха съ презрительной гримасой на своихъ тонкихъ губахъ, посинѣвшихъ отъ безсонницы -- большинство рода человѣческаго состоитъ не изъ безобразныхъ львовъ и не изъ блѣдныхъ восковыхъ куколъ въ алансонскихъ кружевахъ! Большинство рода человѣческаго спитъ послѣ обѣда, повинуется голосу природы и высоко ставитъ наслажденія, доставляемыя сномъ послѣ обѣда. Всѣ хорошіе люди, всѣ старцы съ спокойной совѣстью, всѣ весельчаки съ фіолетовыми носами, всѣ мужи среднихъ лѣтъ, не имѣющіе большихъ грѣховъ за душою, всѣ юноши, проводящіе время свое въ полезномъ трудѣ -- любятъ отправляться на покой, покончивши съ своей трапезой. Избранники сего міра, избранники по душѣ и пользѣ ими приносимой, жгутъ свой ѳиміамъ на жертвенникѣ послѣобѣденнаго Морфея! Какое изъ великихъ событій нашей жизни не сопровождается закрытіемъ ставень, спущеніемъ сторъ, надѣваніемъ теплаго халата и всхрапкою на славу? Что дѣлаетъ полководецъ, выигравшій сраженіе, воинъ, не спавшій нѣсколько ночей и встрѣчавшій смерть во всевозможныхъ видахъ?-- Послѣ битвы, онъ удаляется въ свою ставку, обѣдаетъ наскоро и сладко засыпаетъ на своей желѣзной кровати. Вы пріѣхали домой изъ долгаго путешествія, обняли своихъ родныхъ, провели утро съ друзьями сердца, отобѣдали при радостныхъ восклицаніяхъ и послѣ обѣда впервые начинаете ощущать усталость физическую... Скорѣй же идите на свою давно-невиданную постель, усните и просыпайтесь съ радостнымъ волненіемъ въ сердцѣ! Вы покинули душный городъ, послѣ тяжкой любовной катастрофы, бурныхъ ощущеній и всякаго житейскаго изнуренія, вы пріѣхали къ себѣ въ деревню гдѣ всякая травка совѣтуетъ вамъ успокоиться, гдѣ изъ сада въ полномъ цвѣту несется ароматъ къ вамъ навстрѣчу... Торопитесь же обѣдать и ложитесь скорѣе спать, растворивъ окно въ садъ, и послѣ сна готовьтесь цѣлый вечеръ благодарить судьбу за блаженство, данное вамъ на долю! Но кто перечтетъ всѣ поэтическія ощущенія, всѣ основныя событія нашей жизни, непремѣнно завершающіяся вожделѣннымъ отдыхомъ послѣ обѣда! Чѣмъ пристальнѣе устремляю я мое духовное око на предметъ, мною воспѣваемый, тѣмъ сильнѣе дивлюсь я безконечному, неистощимому разнообразію этого знаменитаго предмета. Кикъ океанъ объемлетъ шаръ земной, такъ земная жизнь наша кругомъ объята сномъ послѣ обѣда! Всѣ возрасты, всѣ сословія уравниваются этимъ сномъ и всѣ ему предаются на Руси съ равнымъ вожделѣніемъ! Старецъ, стоявшій у дверей гроба, наслаждается имъ такъ же, какъ пылкій юноша, только-что выпущенный изъ училища, надѣвшій офицерскіе эполеты и рано-рано поутру поднявшійся съ постели для одиночнаго ученья. Мужичокъ, окончивъ утренній трудъ, сладко засыпаетъ въ стогѣ новаго сѣна, въ тотъ же часъ, когда и баринъ его отправляется на отдыхъ. Мелкій копіистъ, похлебавши щей, прикрывается халатомъ и вмигъ дѣлается блаженнѣе всѣхъ своихъ начальниковъ, еще не успѣвшихъ приняться за трапезу въ блистательномъ обществѣ. Повѣрь, о добрый мой читатель, что изъ десяти россіянъ едва ли одинъ не имѣетъ привычки отдохнуть, поѣвши; но къ этому надо прибавить, что изъ десяти лицъ, спящихъ послѣ обѣда, большая часть, повинуясь чувству ложнаго стыда, стыдится въ томъ признаваться. Странное дѣло, какихъ невинныхъ вещей иногда стыдится современный человѣкъ, и въ особенности столичный, и въ особенности петербургскій житель! Барнауловъ-журналистъ не совѣстится брать подарки отъ магазинщиковъ, но о немъ перестали говорить въ журналахъ, и это обстоятельство повергаетъ его въ океанъ стыда! Моторыгинъ Ѳеофилъ, желая соблюсти экономію (жаль, что поздно рѣшился), нанялъ небольшую квартиру отъ жильцовъ,-- и что же? краснѣетъ, терзается, когда къ нему завернетъ кто-либо изъ пріятелей! Симонъ Щелкоперовъ, какъ я о томъ сообщилъ недавно, считаетъ верхомъ человѣческаго униженія обѣдъ безъ трюфелей, Евгенъ Холмогоровъ захворалъ нервными припадками вслѣдствіе того, что маленькій князь Борись какъ-то увидѣлъ его, величественнаго Холмогорова, верхомъ на извощичьемь контрбасѣ, иногда зовомомъ гитарою, а иногда пилою! При такомъ извращеніи вкусовъ человѣческихъ не удивительно, что для многихъ молокососовъ и чопорныхъ старцевъ благотворный обычай спать послѣ обѣда кажется чѣмъ-то презрѣннымъ, грязнымъ, унизительнымъ. Пѣснь мои не звучитъ для вредныхъ чудаковъ подобнаго рода. Не для нихъ настроена моя лира, каждый изъ нихъ долженъ въ томъ убѣдиться. Я пою для добрыхъ людей безъ претензіи, для честныхъ сельскихъ жителей, для веселыхъ персонажей съ чистой совѣстью, мгновенно засыпающихъ, какъ скоро голова ихъ коснется до подушки, для странниковъ, утомленныхъ жизненной дорогою, для благородныхъ тружениковъ, неспособныхъ жить безъ труда и неразлучнаго съ нимъ отдыха. Каждое изъ вышепоименованныхъ лицъ, выспавшись послѣ обѣда и выпивши воды съ клюквеннымъ морсомъ, можетъ развернуть листокъ нашей газеты и, прочитавъ мое пѣснопѣніе, откликнуться на него привѣтливымъ словомъ. Есть и дидактическая цѣль въ моемъ настоящемъ произведеніи: надъ нимъ еще можетъ призадуматься юноша съ шаткими убѣжденіями, слабый человѣкъ еще не завоевавшій себѣ самостоятельнаго взгляда на вещи, вѣчно-колеблющійся смертный, хлопающій глазами послѣ обѣда и удаляющійся на отдыхъ не иначе, какъ съ робкою мыслію: "что обо мнѣ скажутъ насмѣшники, что подумаетъ свѣтъ, узнавши, что я сплю послѣ обѣда?" Такъ! для этого волнующагося класса публики поученія мои будутъ не безполезны! Убѣдясь въ правотѣ своего дѣла, надо идти своимъ путемъ смѣло и мужественно! Я такъ всегда поступалъ и нынѣ поступить намѣренъ. Давно ли теплый картузъ на головѣ человѣка считался признакомъ нравственнаго безобразія? но Иванъ Александровичъ смѣло сказалъ читающему міру: "нѣтъ ничего худого въ тепломъ картузѣ!" и сотни читателей возгласили: -- "правда твоя, теплый картузъ спасаетъ голову отъ простуды; унижать человѣка въ тепломъ картузѣ могутъ лишь одни презрѣнные фаты, достойные всевозможныхъ щелчковъ за свои теоріи!" И съ той поры теплый картузъ сдѣлался не только вещью почтенною, но сталъ какъ бы эмблемою простоты и разумного веселья, и благородной независимости отъ условій мелочного дендизма. Было время, когда поѣздка на троечныхъ саняхъ, въ загородную гостиницу "Мадагаскаръ" признавалась свѣтскими людьми за самое позорное проявленіе дурного тона; но я дерзнулъ заступаться за "Мадагаскаръ", воспѣлъ троечныя сани, бубенчики и дугу съ позолотою, и пѣсня моя не прошла даромъ, и съ той поры не одинъ левъ изящнаго тона всенародно отправлялся въ "Мадагаскаръ", воспѣтый Иваномъ Александровичемъ! Такъ разсыпаются, дорогая моя читательница, всѣ мелочные предразсудки свѣта, когда на нихъ наводятъ свѣтлый лучъ здраваго разсудка, соединеннаго съ веселостью! Повѣрьте же мнѣ, всѣ добрые люди,-- будьте откровенны и смѣлы въ вашихъ вкусахъ, не стыдитесь жечь фиміамъ на жертвенникѣ послѣ-обѣденнаго Морфея, а того, кто подойдетъ къ этому жертвеннику съ насмѣшками,-- самого уязвите насмѣшкой самой карающей!