Итакъ, мы будемъ смѣло воспѣвать Морфея, распоряжающагося нашимъ послѣ-обѣденнымъ отдыхомъ! Съ высотъ Олимпа снизойди къ пѣвцу, богъ сна и тихаго успокоенія, снизойди къ нему не безъ благосклонности, и научи меня, какимъ образомъ долженъ я воздать достойную хвалу за всѣ твои благодѣянія! Научи меня играть на моей лирѣ съ пользою для ума и сердца! Научи меня, какъ изобразить съ тонкостью всѣ ступени, которыми человѣкъ, еще неопытный и не сознающій твоего величія, поступаетъ въ разрядъ твоихъ истинныхъ жрецовъ и поклонниковъ! Научи меня, какъ мнѣ изобразить этого человѣка во всѣ годы его служенія тебѣ, начиная отъ періода робости и неопытности, до эпохи полной, безграничной, откровенной преданности! Вотъ передъ нами вертлявый и безпокойный юноша, никогда еще въ свою жизнь неспавшій послѣ обѣда, юноша почти не спящій и по ночамъ, вѣтренникъ, отвращающій свои ребяческіе взгляды отъ морфеева храма. По его незрѣлымъ понятіямъ, сонъ послѣ обѣда есть безуміе; всѣ поклонники этого сна -- жалкіе старцы, достойные посмѣянія. Но нельзя вѣчно жить безъ сна: нервы человѣческіе составлены не изъ желѣза, преизбытокъ жизненной энергіи не можетъ тянуться долго. И вотъ нашъ юноша, пообѣдавши одинъ разъ, въ весеннюю пору, ощущаетъ какое-то сладостное млѣніе во всемъ тѣлѣ. Вѣки его слегка отяжелѣли, слова идутъ какъ-то вяло, ноги желаютъ протянуться на диванѣ, въ головѣ юноши мелькаетъ мысль о томъ, что онъ уже ночи три не спалъ и что хорошо было бы, еслибъ на дворѣ, вмѣсто пяти часовъ пополудни, стояла темная, глухая ночь, полная свѣжести и спокойствія. Юноша нашъ глядитъ вокругъ себя и видитъ, что онъ остался одинъ передъ каминомъ, гости ушли куда-то. Буйновидовъ храпитъ на сосѣднемъ диванѣ, Иванъ Александрычъ Ч--р--к--ж--н--въ устремился домой, чтобъ завалиться на собственную свою постель. "Странные люди, думаетъ нашъ новичокъ, неужели они могутъ спать днемъ? Что же они дѣлаютъ ночью?" Вслѣдъ затѣмъ онъ беретъ газету и садится къ камину, въ полной формѣ, не снявши галстуха, не тяготясь застегнутымъ жилетомъ, не стѣсняясь узостью панталонъ, жмущихъ ему ногу около колѣна. Газета раскрыта, глаза юноши устремлены на печатный листокъ, но воображеніе дѣйствуетъ какъ-то вяло и чтеніе не подвигается. Напрасно газета сообщаетъ о томъ, что баши-бузуки сильно безчинствуютъ въ Требизонтѣ, что лордъ Пальмерстонъ или Пальместронъ имѣлъ удовольствіе обѣдать у лорда-мера, что въ Персіи издается газета Дневникъ какихъ-то происшествій, что король Камеа-меа объявилъ свое нежеланіе вмѣшиваться въ войну между великими державами Европы -- всѣ эти важныя свѣдѣнія нисколько не шевелятъ нашего читателя. Онъ медленно опустилъ газету на колѣно, глаза его сомкнулись, причудливыя фантазіи сна стали рѣять въ туманѣ, передъ юношей проскакалъ на бѣломъ конѣ баши-бузукь въ нетрезвомъ видѣ, потомъ въ углу комнаты представился лондонскій лордъ-меръ, спяшій на одномъ диванѣ съ пустынникомъ Буйновидовымъ. У окна стоитъ чорный обладатель города Гонолулу и мажетъ себѣ лицо ваксою; къ камину подходитъ старецъ въ персидской шапкѣ и говоритъ юношѣ: "-- Я продаю порошокъ отъ насѣкомыхъ, финики и розовое варенье!" Но у старца за поясомъ кинжалъ и вообще его жесты не внушаютъ къ нему никакого довѣрія. Тутъ нашъ новичекъ дѣлаетъ движенье всѣмъ тѣломъ и пробуждается. Каминъ гаснетъ, газета упала на полъ, Буйновидовъ храпитъ меньше прежняго, сумерки сгустились, картины на стѣнахъ чуть рисуются въ видѣ сѣрыхъ пятенъ, на одной только рамѣ отражается сіяніе отъ угольевъ въ каминѣ. "Я спалъ послѣ обѣда!" внутренно восклицаетъ нашъ молодой другъ, не безъ ужаса. Точно, онъ спалъ послѣ обѣда, въ первый разъ отъ своего рожденія. Самъ испугавшись своего дѣла, онъ поспѣшно встаетъ, и требуетъ нерѣшительнымъ голосомъ огня. Ему кажется, что его позоръ извѣстенъ міру, что Иванъ Александрычъ трубитъ о немъ по Петербургу, что Буйновидовъ только прикидывается спящимъ, что Холмогоровъ, Евгенъ, сейчасъ явится въ комнатѣ и произнесетъ съ негодованіемъ: "Ты спалъ послѣ обѣда! Всѣхъ людей, спящихъ послѣ обѣда, надобно закалывать копьемъ, какъ представителей самаго дурного тона!" Только черезъ часъ нервы молодого человѣка успокоиваются. Но онъ хранитъ свою тайну, и ни за какія сокровища не разскажетъ первому другу о томъ, что въ такой-то день, послѣ обѣда, заснулъ въ креслѣ передъ каминомъ, и даже во снѣ видѣлъ башибузука на бѣлой лошади.
Проходитъ нѣсколько мѣсяцевъ, и нашъ новопосвященный другъ начинаетъ находить нѣкоторую пріятность въ отдыхѣ послѣ сытнаго обѣденнаго стола. Нерѣдко, обѣдая дома, и покончивъ съ чашкою кофе, садится онъ передъ каминомъ и беретъ газету или книгу, и смотритъ на померкающіе угли, и даетъ свободу своей фантазіи. Одинъ разъ, передъ самымъ усыпленіемъ, ему представилось, что кто-то схватилъ его за шею; онъ лѣниво протянулъ правую руку и снялъ съ себя туго-повязанный галстухъ. Съ той поры, садясь къ камину послѣ обѣда, юноша ощущалъ постоянную потребность отдѣлаться отъ галстуха. Ни утромъ, ни вечеромъ не находилъ онъ никакого неудобства въ узенькомъ чорномъ шарфѣ около шеи, но въ часъ тихаго отдохновенія, нами сейчасъ описаннаго, нашъ другъ видимо тяготился обычаемъ носить галстухи. Онъ видимо сталъ соображаться съ постановленіями жрецовъ Морфея, жрецовъ, питающихъ постоянную ненависть къ шейнымъ платкамъ, узкимъ сапогамъ и фракамъ, такъ худо согрѣвающимъ человѣка въ тотъ часъ, когда слабая послѣобѣденная дрожь ласково пробѣгаетъ по всему тѣлу. Прошолъ еще годъ, и нашъ адептъ великаго искусства даже надѣлъ халатъ, послѣ крайне-тяжкаго холостого обѣда у Лызгачова. Халатъ его не отличался длиною и едва доходилъ до колѣнъ, но какимъ мягкимъ слоемъ ваты былъ онъ настеганъ, какъ тепло прижималась его мягкая толковая подкладка къ бокамъ и груди! Халатъ требуетъ дивана, а диванъ хорошей подушки подъ головою, и вотъ пріятель нашъ, когда-то не допускавшій никакой изнѣженности въ привычкахъ, распростерся во всю длину, и сталъ слушать шумную бесѣду собесѣдниковъ, отвращая глаза отъ той стороны комнаты, въ которой высилась матовая лампа. Правда, онъ еще совѣстился сомкнуть вѣжды, правда, надѣвая халатъ, онъ тщился прикрыть свой поступокъ холодомъ и другими причинами; но нельзя же требовать отъ смертнаго полной философской твердости въ поступкахъ. Нашъ юноша, пытаясь представить себя бодрствующимъ, по временамъ вмѣшивается въ общій разговоръ, о чемъ-то спрашиваетъ дремлющаго хозяина, но мы, люди спящіе послѣ обѣда, не подчинимся этой хитрости, мы видимъ очень хорошо, какъ несвязны выходки нашего молодого друга, мы понимаемъ, отчего въ его словахъ нѣтъ послѣдовательности, почему его голосъ не ровенъ... Мы снисходительно улыбаемся, заминаемъ рѣчь, и черезъ минуту слуха нашего касается тихое храпѣніе. Юноша спитъ, завернувшись въ мягкій халатъ. Прошли еще мѣсяцы и нашъ бывшій ненавистникъ Морфея, нашъ безпокойный вертоплясъ, когда-то готовый танцовать польку тотчасъ послѣ пирожнаго, сдѣлалъ много новыхъ шаговъ въ области, надъ которой властвуетъ языческій богъ, нынѣ вдохновляющій меня и руководящій моимъ пѣснопѣніемъ. Прежде всего нашъ другъ, въ минуты, непосредственно-слѣдующія за обѣдомъ, началъ ощущать нѣкоторое нерасположеніе къ яркому освѣщенію комнатъ. Онъ запретилъ зажигать у себя лампу до совершенной темноты, въ скоромъ времени и простая стеариновая свѣча стала раздражать его глазные нервы. Онъ внезапно открылъ, что глаза человѣка могутъ назваться первой его драгоцѣнностью, заслуживающею обхожденія въ высшей степени осторожнаго. Если глаза много работали днемъ, не слѣдуетъ утомлять ихъ быстрымъ переходомъ отъ дневного свѣта къ огню свѣчей, надо ихъ побаловать, успокоить видомъ сѣроватыхъ сумерекъ, а иногда и полною темнотою. Старый служитель нашего друга, достопочтенный Ефимъ, самъ воспитанный въ деревнѣ и пріобыкшій послѣ полдня отправляться въ храповицкому, мигомъ постигъ привычки барина и примѣнился къ нимъ не безъ удовольствія. Всякій разъ, когда нашъ молодой другъ, пообѣдавши, удалялся въ свой кабинетъ съ каминомъ, изобрѣтательный Ефимъ, словно по вдохновенію, придумывалъ что-нибудь особенно для него пріятное. То бранилъ онъ сапожника и узкую обувь, а за тѣмъ незамѣтно надѣвалъ на ноги барина спальные сапоги; то приносилъ онъ мягкую подушку и клалъ ее на кожанный диванъ близь камина; то откапывалъ онъ, въ холодную пору, длинный мѣховой тулупчикъ; то говорилъ господину съ обычною вольностью старыхъ дядекъ: -- "Небось опять до утра будете отплясывать; хоть бы теперь уснули, про запасъ-то". И барину такая рѣчь не была непріятна; тихо ложился онъ на диванъ, прикидывался разсѣяннымъ, а Ефимъ, самъ предчувствуя возможность соснуть часа два, быстро спускалъ сторы, а свѣчи или уносилъ въ сосѣднюю комнату, или попросту гасилъ, придавливая свѣтильни своими двумя жесткими пальцами. И тишина водворялась въ квартирѣ, и богиня сна, склоняясь надъ главою юнаго своего поклонника, въ тишинѣ лобзала ему уста и очи.
Но для чего останавливаться надъ отдѣльными подвигами одинокой личности, когда мильоны людей совершаютъ тѣ же самые подвиги? Достойныхъ особъ, преданныхъ сну послѣ обѣда, можно раздѣлить на нѣсколько многочисленныхъ категорій. Персоны первой категоріи, люди молодые или очень озабоченные, спятъ сидя, спятъ въ узкой обуви, спятъ не снимая галстуха. За ними идетъ легіонъ персонажей, спускающихъ у себя сторы, ложащихся на диванъ и надѣвающихъ на себя послѣ обѣда теплый халатъ. Потомъ уже двигаются дилетанты, ложащіеся въ собственную свою постель подъ одѣяло, снимающіе съ себя все лишнее, и даже по временамъ покрывающіе себѣ одѣяломъ голову. Къ нимъ Морфей благоволитъ, ихъ считаетъ онъ достойнѣйшими изъ своихъ поклонниковъ! Имъ посылаетъ онъ радостныя видѣнія, имъ шлетъ онъ сладкую нѣгу и еще сладчайшее полузабвеніе, имъ подноситъ онъ кубокъ съ освѣжающимъ питьемъ, ихъ онъ чтитъ какъ вѣрнѣйшихъ жрецовъ, или жерцовъ, но выраженію господина Вельтмана. И въ этой послѣдней категоріи лицъ, спящихъ послѣ обѣда -- что за разнообразіе, что за обиліе вымысловъ, что за проявленія самостоятельнаго вкуса! Иной терпѣть не можетъ, чтобъ его будили въ положенный часъ; другой, напротивъ того, требуетъ, чтобъ его тревожили, выслушиваетъ пробудный крикъ своего служителя, раскрываетъ глаза, похлопываетъ вѣками, и снова погружается въ усыпленіе; иной пробуждается и глядитъ вокругъ себя свирѣпо, иной чувствуетъ себя въ сладчайшемъ настроеніи, третій, подобно Лызгачову, громко чихаетъ и изъявляетъ желаніе заключить весь міръ въ свои объятія. Но какъ бы то ни было, если приходится сказать правду -- петербургскій туристъ Иванъ Александровичъ, хотя и любитъ спать днемъ, но еще не причисляетъ себя къ лицамъ послѣдняго разряда, еще не считаетъ себя преданнѣйшимъ изъ жрецовъ Морфея. Онъ вѣритъ, что всякое истинное наслажденіе неразлучно съ стыдливостью. Онъ часто проводитъ недѣлю и десять дней, не ложась спать послѣ обѣда. На отдыхъ свой удаляется онъ неиначе, какъ подъ какимъ-нибудь хитросплетеннымъ предлогомъ, которому, конечно, не вѣритъ ни одинъ человѣкъ изъ числа къ нему близкихъ. Онъ строго держится темноты, халата, мягкой подушки, но подъ свое одѣяло еще никогда не ложился днемъ, еще никогда онъ не закрывалъ своей головы халатомъ. О снѣ послѣ обѣда говоритъ съ разсчитаннымъ равнодушіемъ, и это вводитъ многихъ его знакомыхъ, особенно сосѣдей по имѣнію, въ заблужденія довольно-забавныя.
Помню, какъ одинъ разъ, лѣтомъ, въ мой сельскій пріютъ явился новый сосѣдъ, молодой помѣщикъ, съ которымъ до той поры мы видались лишь у княгини Ельвы (la princesse Yelva) и въ другихъ аристократическихъ домахъ, о которыхъ такъ часто говорили вамъ, мой читатель, и пьянистъ Вурстманъ и разные фельетонисты французскихъ газетъ, слѣдящихъ за петербургскою жизнью. Всему міру извѣстно, какъ блистательна, пышна, аристократична та сфера, о которой петербургскіе французскіе фельетонисты бесѣдуютъ съ заграничнымъ читателемъ! Итакъ, мой новый гость пріѣхалъ ко мнѣ, одѣтый наизящнѣйшимъ образомъ, въ круглой шляпѣ и лайковыхъ перчаткахъ; я его встрѣтилъ роскошно, повару повелѣлъ къ обѣду воспользоваться банкой трюфелей, залитыхъ масломъ, за столомъ говорилъ съ гостемъ о князѣ Борисѣ и о салонѣ Сергія Юрьевича; оба мы осыпали насмѣшками деревенскую жизнь,-- однимъ словомъ все происходило прилично и торжественно. Мой мажордомъ Семенъ, по собственному вдохновенію, надѣлъ штиблеты и бѣлый галстухъ. Глядя на насъ двоихъ -- самъ Холмогоровъ, Евгенъ, умилился бы духомъ. Точно будто Лукуллъ угощалъ Лукулла, лордъ Байронъ Бруммеля, Щелкоперовъ Мухоярова; левъ сидѣлъ противъ льва, и оба говорили львиныя рѣчи. Обѣдъ окончился, и послѣ обѣда (а въ деревнѣ я не только сплю каждый день, но послѣ обѣда какъ шальной пробираюсь къ себѣ въ спальню и надаю на диванъ будто въ обморокѣ), послѣ обѣда, говорю я, по моему тѣлу разлилось сладкое утомленіе. "А вы давно уже живете помѣщикомъ?" спросилъ и гости.-- "Да вотъ ужь ровно два года".
-- "И пріобрѣли сельскія привычки? и отдыхаете послѣ обѣда?"
-- "Нѣтъ, до этого я не дошолъ", съ хохотомъ возразилъ сосѣдъ: это я себѣ оставляю подъ старость. А вы спите?" -- "Никогда! никогда!" отвѣчалъ Иванъ Александрычъ; "конечно, я скорѣе соглашусь умереть, нежели заснуть послѣ обѣда!"
Подали ликеръ и деревенскую наливку.-- "Чортъ бы взялъ моего гостя", на мгновеніе подумалъ я. "Не удастся мнѣ сегодня упасть на диванъ, будто въ обморокѣ! А жаль, право! давно мнѣ такъ не хотѣлось вздремнуть, какъ сегодня". Я поднялъ глаза и поглядѣлъ на гостя,-- онъ говорилъ лѣнивѣе и глаза его потускнѣли какъ у пьянаго, хотя мы пили весьма-немного. Въ это время и молодой сосѣдъ поглядѣлъ на меня, и, вѣроятно, то же самое обо мнѣ подумалъ. Мы переглянулись снова и, подобно древнимъ римскимъ авгурамъ, разразились гомерическимъ хохотомъ.-- "А! сказалъ я первый, неужели вы точно не будете спать днемъ до глубокой старости?" -- "А вы, возразилъ сосѣдъ, дѣйствительно скорѣе примете лютую смерть, нежели заснете послѣ обѣда?" -- "Я всякой день дрыхну отчаяннымъ образомъ послѣ обѣда", отозвался Иванъ Александрычъ.-- "А я и до и по!" произнесъ молодой гость, глазами отыскивая двери въ отдѣльную комнату. И не долго пришлось ему отыскивать этой двери -- черезъ двѣ комнаты, въ свѣжемъ полумракѣ, догадливымъ мажордомомъ уже было устроено такъ-сказать армидино ложе для пріѣзжаго. Онъ съ чувствомъ пожалъ мою руку и потребовалъ халата; я же пожелалъ ему добраго сна и отошолъ въ свою опочивальню.
И какое радостное превращеніе произошло въ отношеніяхъ нашихъ, когда мой молодой гость и сосѣдъ, всхрапнувъ часика два, встрѣтился со мной у озера въ старой еловой рощѣ! Вмѣсто прежняго кургузаго пиджака, на немъ красовалось лѣтнее старое пальто, голова прикрывалась соломенной фуражкой, вмѣсто круглой шляпы. Уже не Бруымель шолъ на встрѣчу къ лорду Байрону, а добрый сосѣдъ подходилъ къ хорошему своему собрату.-- "Ночуйте-ка у меня", сказалъ Иванъ Александрычъ.-- "Очень радъ", отвѣтилъ его гость: "мнѣ у васъ весело".-- "Закажемте ужинъ общими силами", продолжалъ хозяинъ.-- "И прекрасно", согласился его сосѣдъ: "только знаете что -- отправимте къ бѣсу эти трюфели: знаете, послѣ Петербурга трюфели мнѣ противнѣй, чѣмъ сморщенная физіономія Дарьи Савельевны". Въ такомъ родѣ разговоръ продолжался и мы сошлись на всѣхъ пунктахъ.-- "Какого вы мнѣнія о Сергіи Юрьевичѣ?" спросилъ я гостя.-- "Я его хвалилъ за обѣдомъ для красоты слога", отвѣтилъ гость: "а въ сущности Сергій Юрьевичъ есть старый нахалъ, и ничего болѣе".-- "А Щелкоперовъ, Симонъ?" -- "Щелкоперова я бы высѣкъ розгами, за фэтство и прочее безобразіе".-- "Ну, а объ Вурстманѣ-пьянистѣ что вы скажете?" -- "Этого щеголя-жидка, этого прихлебателя, неумѣющаго говорить по-русски и тѣмъ хвастающагося, я бы утопилъ въ болотѣ, и утопивъ, не почувствовалъ бы даже ни малѣйшаго угрызенія совѣсти!" -- "Что же послѣ этого остается для нашей пріятельницы -- княгини Ельвы" (la princesse Yelva)? вопросилъ я, веселясь духомъ. "Княгиня Ельва, княгиня Ельва", началъ мой пріятель, и вдругъ круто поворотилъ рѣчь, сказавши: "охота вамъ, Иванъ Александрычъ, въ такой дивный іюньскій вечеръ толковать обо всемъ этомъ народѣ! Пусть онъ себѣ перелопается отъ зависти и тщеславія, пусть онъ отправится въ преисподнюю -- намъ что до него за дѣло посреди цвѣтовъ, передъ яснымъ озеромъ! Мы выспались оба, оба сдружились какъ слѣдуетъ, дадимъ же другъ другу слово никогда не говорить ни о Дарьѣ Савельевнѣ, ни о Щелкоперовѣ, ни о Вурстманѣ съ его собратіями!"
Вотъ что производитъ хорошій сонъ послѣ обѣда, вотъ какъ сближаются люди, достойные обоюдной привязанности. Да, великъ Морфей! и я подтвердилъ бы это восклицаніе греческой цитатой, еслибы зналъ хотя одно слово по-гречески. Не усни мы съ моимъ сосѣдомъ послѣ обѣда, и до сей поры мы не были бы съ нимъ деревенскими вѣрными друзьями, ѣздили бы на визитъ одинъ къ другому, гуляли бы въ нашихъ садахъ, имѣя на головахъ круглыя шляпы, послѣ обѣда безплодно хлопали бы глазами, а за обѣдомъ постоянно толковали бы объ Антонѣ Борисычѣ, Симонѣ Щелкоперовѣ, Дарьѣ Савельевнѣ и жидкѣ Вурстманѣ принятомъ въ нашемъ элегантномъ обществѣ.