Музыкальный фельетонъ No 2.-- О томъ, какъ Иванъ Александровичъ, совершенно-невзначай, создалъ европейскую репутацію иностранной пѣвицѣ Вильгельминѣ Курцъ, и чѣмъ все дѣло окончилось.
Должно быть лавры престарѣлаго дилетанта Кривоносова мѣшаютъ мнѣ спать, потому-что я недавно говорилъ съ читателемъ о музыкѣ, и теперь съ новыми силами, подобно великану Антею, коснувшемуся своего родного элемента, опять начинаю рѣчь о музыкѣ. Мнѣ кажется, я самъ сдѣлался великимъ дилетантомъ, и хотя еще не могу равняться въ этомъ отношеніи съ Кривоносовымъ, однако же не отстаю отъ него на очень неизмѣримую дистанцію. Правда, этотъ почтенный мужъ еще въ прошломъ мѣсяцѣ написалъ статью "О египетскомъ скульпторѣ, изсѣкшемъ лѣвый глазъ у статуи Озириса", статью, въ которой однако же не говорилось ни слова о древнемъ Египтѣ, но очень много говорилось о скрипачахъ, новыхъ пьянистахъ, фортепьянныхъ мастерахъ и новѣйшихъ ученикахъ Паганини. Такого подвига я, конечно, сдѣлать не въ состояніи, но и я, по концертной части, знаю за собой кое-какіе подвиги. И я былъ въ Аркадіи, и я обѣдывалъ съ Эристомъ, Шульгофомъ, Серве, Троммельспфеферомъ, Пумперникелемъ, Нурцгеймомъ и Шарлоттою Кацценъ-Яммеръ. И мнѣ когда-то присылались концертные билеты въ изобиліи, и я создавалъ кой-какія музыкальныя репутаціи, и я слушалъ глубокомысленно какъ пьянистъ Пиффъ терзалъ (конечно, за глаза) пьяниста Трумма, и какъ Труммъ, по пріѣздѣ своемъ къ намъ въ гости, отзывался о пьянистѣ Пиффѣ, о композиторѣ Жидовини и пѣвицѣ Женни Ренъ, какъ объ отребіи рода человѣческаго (opprobre du genre humain! такъ выражался Труммъ, приглаживая окладистую свою бороду). И я слушалъ ирландскія мелодіи, игранныя рукой Бальфа, возлѣ кресла, на которомъ я курилъ сигару послѣ обѣда, и я уходилъ играть на бильярдѣ, когда на вечерѣ публика начинала группироваться около птицеподобной Маріанны де-Пискалепъ (перещеголявшей всѣхъ синицъ по музыкальной части), и когда эта знаменитая пѣвица, неоднократно сравниваемая съ бѣлугою, скромно улыбалась и подходила къ роялю. Читатель, который подумаетъ, что я всѣ мои артистическія дѣянія ограничиваю ношеніемъ теплой фуражки и посѣщеніемъ тоннеля въ Пассажѣ, ошибется немало. И у меня на письменномъ столѣ хранится записочка отъ прелестной изъ прелестныхъ артистокъ, черноглазой синьоры съ серебрянымъ голосомъ, и у меня есть хлыстикъ, добытый на память изъ смуглыхъ ручекъ сеноры Долоресъ Гильдъ, болѣе извѣстной подъ именемъ Лолы Монтесъ, и у меня есть книжка нѣмецкихъ пѣсенъ въ красномъ переплетѣ, подарокъ знаменитѣйшаго современнаго виртуоза, скрипка котораго когда-то повергала въ слезы весь Петрополь! Пожалуста, господинъ читатель, если ты не вѣришь моимъ показаніямъ, говори о томъ открыто и изложи свои сомнѣнія безъ всякой церемоніи. Я люблю бесѣдовать съ читателемъ и толковать ему о моихъ знакомствахъ съ европейскими знаменитостями. И если ты будешь еще сомнѣваться послѣ моихъ словъ, я дамъ тебѣ свой адресъ, приглашу тебя въ мой изящный кабинетъ, гдѣ ты можешь увидѣть и записочку синьоры Эрминіи, и хлыстикъ леди Лолы, и книжку гётевыхъ пѣсенокъ въ драгоцѣнномъ красномъ переплетѣ.
Къ дѣлу однако; я всегда заболтаюсь съ читателемъ, и какъ нарочно въ нынѣшнемъ году моя болтливость далеко превышаетъ все, что и позволилъ себѣ прошлаго года. Надо тебѣ сказать, мой читатель, что я, Иванъ Александровичъ, во время Великаго Поста живу очень тихо и какъ будто притаивъ дыханіе. Нечего и говорить о томъ, что даже кучеръ мой за три улицы объѣзжаетъ домъ Кривоносова, гдѣ обыкновенно даютъ себѣ рандеву всѣ музыкальныя знаменитости сезона, но даже и мой дворникъ уже выучился выбѣгать ко всѣмъ господамъ музыкальнаго вида, стучащимъ въ мои двери, и кричать имъ -- "Баринъ уѣхалъ въ деревню" или " Нихтъ цу гаусь", когда посѣтители глядѣли на него съ глупымъ видомъ, обличающимъ непониманіе россійскаго языка. У жены моей на это время умираетъ одна изъ несуществовавшихъ никогда тетокъ, она надѣваетъ сѣренькое платьице, превосходно идущее къ ея кроткому, блѣдному личику, а затѣмъ принимаетъ только истинныхъ друзей дома. Лызгачову дозволяется пѣть хриплымъ его голосомъ: "Кто сей мужъ суровъ лицомъ", или "Когда суровая зима", хорошенькая дочка Великанова имѣетъ все право фантазировать на роялѣ, но человѣку съ музыкальной претензіей, или пріѣзжему музикусу -- halte-là -- мы въ траурѣ и въ постъ не слушаемъ музыки! Благодаря такимъ невиннымъ хитростямъ, я нѣсколько охраненъ отъ концертовъ и сижу будто подъ блиндажомъ, котораго не пробьетъ никакая музыкальная бомба. Разъ десять въ посту бываю я однако въ концертахъ, если знаменитость дѣйствительно стоитъ своей славы, а не принадлежитъ къ числу знаменитостей, которыя выдѣлываются въ редакціяхъ парижскихъ журналовъ, за извѣстную плату деньгами и поклонами, а потомъ и пускаются гулять по Европѣ, гордо посматривая на насъ, скромныхъ смертныхъ, никогда не пріобрѣтавшихъ себѣ европейской репутаціи по редакціямъ парижскихъ журналовъ. Сверхъ десяти концертовъ, о которыхъ говорено выше, выпадаетъ мнѣ на долю еще десять или восемь: иногда дворникъ не встрѣтитъ концертиста во время, иногда кроткая наружность пріѣзжаго гостя мнѣ особенно приглянется. Однимъ словомъ, мнѣ приходится бывать въ коицертахъ не болѣе, какъ почти всякій день, но за то по одному только разу. Я считаю себя довольно счастливымъ, и уши мои переносятъ нѣкоторыя контузіи, но серьезнаго ущерба имъ не причиняется.
Но правдѣ сказать, есть у меня одна причина избѣгать концертистовъ; не знаю только, разсказывать ли читателю ту исторію, вслѣдствіе коей концерты сдѣлались мнѣ ненавистны? А впрочемъ, почему бы и не разсказать упомянутой исторіи на поученіе отдаленному потомству? Дѣло рѣшено -- я всегда блисталъ откровенностью: будущее литературное поколѣніе признаетъ за мной эту заслугу.
Итакъ, любезный мой читатель, поспѣши же перенестись мыслію за пять лѣтъ назадъ, въ первые, медовые мѣсяцы моей литературной извѣстности. Труды Ивана Александровича прославились но Петербургу, самъ онъ вступилъ въ бракъ и построилъ себѣ виллу мавританской архитектуры; свѣтъ считаетъ его графомъ Монте-Кристо и просвѣщоннымъ меценатомъ; Шарлотта Кацценъ-Яммеръ привозитъ ему рекомендательныя письма изъ Вѣны, господа Пиффъ, Труммъ и Троммельсфефферъ считаютъ за счастіе играть сонаты въ гостиной госпожи Ч--р--н--к--ж--н--к--вой. Общая угодливость кружитъ голову людямъ; про это еще Сократъ говорилъ Алкивіаду. Угодливость свѣта не могла вполнѣ отуманить моего разума -- натура Ивана Александровича такъ крѣпка, самъ онъ такъ долго сидѣлъ "за чашей бѣдности, борьбы и неизвѣстности", что не могъ совершенно обабиться въ годы успѣха. Но со всѣмъ тѣмъ, человѣкъ не безъ слабости! И вотъ я было ужь началъ находить пріятности въ меценатствѣ, разумѣя себя меценатомъ, а другихъ людей моими кліентами. По литературной части я не жалѣлъ денегъ, поощреній; но куда шли эти деньги и поощренія? не гордымъ, серьёзнымъ дѣятелямъ, но поэтикамъ съ гибкой спиною. Фривольнымъ романистамъ элегантнаго направленія. Къ счастію для меня -- русская литература пережила меценатскую пору,-- она давно полна честными представителями, у которыхъ позвоночный столбъ не выказываетъ никакой гибкости. Никто изъ писателей не гнался за моими поощреніями, никто изъ нихъ не признавалъ меня меценатомъ. Тогда я обратился на музыку, и тутъ нашолъ обильную пищу для своей прихоти. Дѣйствительно, мои читатели, вѣрьте моему слову -- ни одна артистическая профессія не угонится за литературой, относительно безукоризненности своихъ лучшихъ представителей. Я не унижаю музыкантовъ и концертистовъ, но далеко, куда далеко имъ до частной жизни писателей! Здѣсь, въ Петербургѣ, пять лѣтъ назадъ, послѣдній поставщикъ журнальной смѣси, получающій за свои труды пятьсотъ цѣлковыхъ въ хорошій годъ, велъ себя передо мною честно, гордо, вѣжливо, независимо, какъ темный товарищъ,-- но никакъ не поклонникъ, никакъ не кліентъ, никакъ не обожатель моихъ ста тысячъ дохода. То ли съ музыкой и музыкальными дѣятелями? особенно дѣятелями иноземными? О! какъ эти господа мнѣ угождали, какъ глядѣли они мнѣ въ глаза, какъ умиленно хвалили они мои сигары, какъ они острили для увеселенія моей супруги, какъ они позорили другъ друга за глаза, думая тѣмъ доставить мнѣ удовольствіе. Мнѣ курили лестью, меня печатно звали меценатомъ, мнѣ посвятили симфонію: "Открытіе золота съ Калифорніи"; въ этой музыкальной пьесѣ теченіе рѣки Сакраменто выражалось гобоемъ, pizzicato скрипокъ передавало всю роскошь американской растительности. Всякій пріѣзжій виртуозъ съ перваго визита понималъ, что Иванъ Александровичъ ни аза не смыслитъ въ музыкѣ, а между тѣмъ быть въ Петербургѣ и не отдать салюта Ивану Александрычу казалось дѣломъ просто преступнымъ! И добро бы за мной ухаживали одни голяки, пролетаріи музыкальной области; о, нѣтъ: голякамъ и доступа ко мнѣ не давали, на моихъ обѣдахъ сиживали и курили ѳиміамъ артисты-богачи, виртуозы, имѣющіе своего дохода тысячъ до ста. Чтожь ихъ ко мнѣ приковало? спроситъ неопытная читательница. Ихъ приковывалъ обычай, жажда похвалъ, да притомъ ненависть къ соперникамъ, да притомъ общій недостатокъ музыкальныхъ нравовъ. Таковъ мусикійскій человѣкъ во всей Европѣ, таковъ онъ и въ Петербургѣ, таковъ онъ и въ Италіи! Итакь, я все болѣе утверждался въ моей роли мецената. Антонъ Борисычъ ужь начиналъ глядѣть на меня косо; мои музыкальные вечера затмили собой вечера Антона Борисыча. На его вечерахъ пили жидкій чай, на моихъ ужинали подъ сѣнью банановыхъ деревьевъ. Слава моя росла, мнѣ стало мало знаменитостей извѣстныхъ. Я понялъ, что мое одобреніе есть шагъ къ знаменитости. Мнѣ захотѣлось самому создавать репутаціи, самому раздавать дипломы на музыкальную знаменитость.
И вотъ, наконецъ, представился по эгой части одинъ драгоцѣнный случай. На безотрадныхъ великопостныхъ аффишахъ, между извѣстіями о живыхъ картинахъ и скромномъ концертѣ слѣпого гитариста Прибжзитицкаго, появилось загадочное объявленіе на трехъ языкахъ; "Дѣвица Вильгельмина Курцъ, изъ города Вурценшмерца, будетъ имѣть честь дать вокальный и инструментальный концертъ, въ такой-то залѣ, въ такой-то улицѣ". Слѣдовала цѣна мѣстамъ, самая умѣренная, самая патріархальная. "Откуда взялась дѣвица Курцъ, и отчего она не была у меня съ визитомъ?" спросилъ я съ неудовольствіемъ. Скрипачъ Лупанделли, со мной завтракавшій, презрительно засмѣялся. "Какая нибудь искательница приключеній!" замѣтилъ онъ въ полголоса.-- "И что за цѣна билетамъ", насмѣшливо прибавилъ Моторыгинъ-дилеттантъ, въ то время удивлявшій весь городъ (даже собственную жену) своимъ дендизмомъ и аристократизмомъ,-- "что за цѣна? такъ и видно, что госпожа Вильгельмина разсчитываетъ на булочниковъ!" -- "C'est une femme de chambre musicale", сказалъ Симонъ Щелкоперовъ.-- "Il en концертъ навѣрно окончится дракой", заключилъ Холмогоровъ Кигенъ, съ обычной своей рѣзкостью.-- "Конечно, я не поѣду на концертъ Вильгельмины Курцъ", провозгласилъ Иванъ Александровичъ, пуская изо рта тонкую струю благовоннаго дыма сигары.
Казалось, все было порѣшено, и дѣвицѣ Впльгельминѣ Курцъ грозила полнѣйшая неудача. Но тутъ возвысила свой голосъ моя супруга Татьяна Владиміровна, добрый мой геній, много разъ спасавшій меня отъ порывовъ тщеславія и хлыщеватости.-- "Нѣтъ, сказала Таня, я поѣду въ концертъ и возьму одна десять билетовъ. Я не люблю артистовъ, дѣлающихъ визиты и заѣзжающихъ на поклонъ къ дилетантамъ. Для меня талантъ и благородная гордость -- вещи неразлучныя, Можетъ быть дѣвица Курцъ не имѣетъ никакихъ достоинствъ, но и ея претензіи не велики. Иванъ Александровичъ, ты сегодня же пойдешь къ новой концертнеткѣ и возьмешь у ней десять билетовъ для меня... а для себя сколько заблагоразсудишь!"
Я поцаловалъ руку у жены, скрипачъ Лунанделли поморщился. Евгенъ Холмогоровъ шепнуль Моторыгину:-- "вотъ женщина дурного тона!". Черезъ полчаса и уже ѣхалъ по адресу, сообщенному афишей, въ одну изъ небогатыхъ петербургскихъ гостинницъ. По крутой, узенькой лѣстницѣ взобрался я въ четвертый этажъ и позвонилъ у маленкой двери, на которой красовался клочекъ афиши съ выписаннымъ именемъ дѣвицы Курцъ, изъ Вурценшмерца. Никто не отвѣтилъ на мой звонокъ; я толкнулъ дверь -- оказалось, что дверь была не заперта. Я вошолъ въ переднюю, кашлянулъ и сбросилъ шубу; все оставалось по старому. Наконецъ я пробрался въ единственную комнату, составлявшую все помѣщеніе, пробрался туда -- и увидѣлъ... Боги Олимпа! что я увидѣлъ?...
У самаго окна, облокотясь на крошечный клавесинъ, какіе только находятся въ остзейскихъ гостинницахъ, стояла высокая дѣвушка лѣтъ девятнадцати въ сѣромъ ситцевомъ платьицѣ, дѣвушка красоты восхитительной. Изъ всѣхъ Вильгельминъ, проживающихъ на свѣтѣ, включая въ то число одну Вильгельмину, которую я еще дитятей полюбилъ въ нѣкоемъ нѣмецкомъ городкѣ, то была самая прелестная Вильгельмина. Я не поклонникъ германской красоты, но красота дѣвицы, о которой идетъ рѣчь, не была красотой чисто германской. На нѣмецкомъ фонѣ красовался цвѣтокъ французскій, русскій, какой хотите, только не нѣмецкій. Дѣвушка была бѣлокура, но глаза у нея были темные, бархатные, лукавые и вмѣстѣ съ тѣмъ добрые. Цвѣтъ лица ся напоминалъ перломутръ или бѣлое вечернее облачко, слегка озаренное лучемъ салящагося солнца. При входѣ моемъ дѣвица вся вспыхнула и сказала что-то по-нѣмецки. Я, конечно, не понялъ ни одного слова, потому-что къ нѣмецкому языку не имѣю никакихъ способностей. Попробовалъ я было завести рѣчь по-французски и по-итальянски, но молодая особа отвѣтила самымъ сладкозвучнымъ нейнъ, и даже при этомъ сдѣлала реверансъ. Однако концертные билеты лежали на столѣ -- я отобралъ двадцать штукъ и отдалъ деньги, прибавивъ -- "Варгафтихъ -- гроссе фергнюгенъ -- гутъ музикъ -- шёне фрау! Вильгельмина ласково закусила свои вишневаго цвѣта губки, улыбнулась, что-то сказала: я напрягъ всѣ мои способности, вспомнилъ синтаксисъ, хрестоматію -- и опять ровно ничего не понялъ. Это была казнь Тантала! О, какъ бы я желалъ быть жидкомъ-Вурстманомъ въ эти минуты!
Я всегда имѣлъ наклонность быть Тирсисомъ (самымъ безвреднымъ Тирсисомъ, спѣшу прибавить). И понынѣ я готовь бѣжать десять верстъ для того, чтобы увидѣть милое, свѣжее, ласковое женское личико; -- а то ли еще было прежде, драгоцѣнная читательница! Глядѣть на дѣвицу Вильгельмину мнѣ было весело,-- заговорить съ ней мнѣ такъ и хотѣлось. О, какъ проклиналъ я свою лѣность въ юности, и добраго моего учителя Штерна, не смѣвшаго меня высѣчь на пренебреженіе къ его наукѣ, и шутки товарищей, и собственную глупость! Наконецъ я кое-какъ собралъ всѣ мои свѣдѣнія по германской части и сказалъ такую рѣчь, вручая мою визитную карточку хозяйкѣ.