Ихъ бинъ ейнъ музикъ-шрифштеллеръ. Гуте манъ. Хабе ейне гуте фрау. Беканнштафтъ митъ фрейлейнъ Курцъ -- яволь! Шпиленъ геворденъ верденъ -- шпрехенъ -- еде таю цу гаусъ. Концертъ гутъ. Музикъ зеръ гутъ. Фрейлейнъ зо либенсвурдигъ. Затѣмъ мы пожали другъ другу руки и простились, улыбаясь усердно. Кажется, впрочемъ, что дѣвица поняла меня ровно на только же, на сколько и и ее понялъ. По крайней мѣрѣ до самаго концертнаго дня мнѣ не удалось даже увидѣть кончика ножки дѣвицы Вильгельмины Курцъ, изъ города Вурценшмерца.
Однако, несмотря на это обстоятельство, я почелъ долгомъ сдѣлать всевозможное дли доставленія успѣховъ виртуозкѣ, меня плѣнившей. Ѣдучи домой изъ гостинницы, я уже составилъ планъ дѣйствій по этой части. Въ редакцію музыкальнаго изданія "Валторна сѣверной Пальмиры" послалъ я біографію артистики, изъ которой можно было усмотрѣть только одно,-- что дѣвицѣ Курцъ не болѣе двадцати лѣтъ отъ роду и что лицомъ она прелестнѣе греческаго Купидона. До сихъ поръ я не могу сообразить безъ удивленія,-- откуда могъ я взять матеріалы для сказанной біографіи! Городъ Вурценшмерцъ, котораго я никогда не видѣлъ, описанъ былъ мною какъ свѣтлый, мирный, цвѣтущій, поэтическій оазисъ, населенный бѣлокурыми красавицами. Россини, услыхавъ пѣніе дѣвицы Курцъ (такъ разсказывалось въ біографіи), горько зарыдалъ и вскрикнулъ на весь падуанскій театръ:-- "Для чего я ѣмъ столько макаронъ, отчего я не способенъ написать оперы, которая была бы достойна этой прелестной дѣвушки!" Анекдотъ этотъ я самъ сочинилъ на досугѣ, у себя дома, признаюсь въ томъ не безъ стыдливаго румянца. Однимъ словомъ, я накаталъ страницъ восемь мелкой печати. Статья моя пошла по городу. Антонъ Борисычъ поспѣшилъ запастись билетами на концертъ, Сергій Юрьевичъ, Тирсисъ изъ Тирсисовъ, самъ заѣзжалъ ко мнѣ разъ шесть, умоляя познакомить его съ германской красавицей. Что до мелкихъ дилетантовъ, то они просто потеряли разсудокъ. И что удивительно, и что можетъ случаться лишь въ одномъ Петроградѣ -- статья моя породила цѣлые ряды статей, бесѣдъ, анекдотовъ одинаковаго съ ней содержанія. Правду изрекъ маленькій князь Борисъ: -- "Сегодня, на Невскомъ, я буду сморкаться въ дырявый платокъ, а завтра въ городѣ человѣкъ десять заведутъ у себя дырявые фуляры!" Нѣтъ безумія, которое бы не породило подражаній, и подражаній наибезкорыстнѣйшихъ! Руководясь моей статьей о Вильгельминѣ Курцъ, Ѳеофилъ Моторыгинъ, на вечерѣ у Мурзаменасовыхъ, цѣлые два часа разсказывалъ исторію своего заграничнаго знакомства съ милой пѣвицей. Разсказъ этотъ, какъ открыто однимъ библіографомъ, былъ цѣликомъ выхваченъ не изъ дѣйствительности, но изъ разсказа Жюла Сандо о благотворительномъ концертѣ г-жи Малибранъ. Веретенниковъ, по собственному признанію, спасъ дѣвицу Курцъ отъ бандитовъ, въ скалахъ абруццкихъ; но Веретенникову все прощается,-- Веретенниковъ пускаетъ въ ходъ и не такія сочиненія! Тѣмъ не менѣе, въ какіе-нибудь три дня, вся столица начала толковать о Вильгельминѣ Курцъ, пѣвицѣ, пьянисткѣ и несказанной красавицѣ. Есть въ Петербургѣ юноши одной весьма странной породы; эти юноши безъ вниманія пройдутъ мимо самой Афродиты, если она будетъ въ замужствѣ за скромнымъ столоначальникомъ; но сердце свое они всегда готовы отдать женщинѣ, выходящей на сценическія подмостки, хотя бы женщина эта играла фурій или пѣла безобразнылъ басомъ. Дли юношей сказаннаго разряда Вильгельмина Курцъ казалась находкой. Пятеро изъ нихъ влюбились въ никогда невиданную ими пѣвицу изъ-за одной ея блистательной репутаціи. "Курцъ! Курцъ! прелестная Курцъ!" слышалось на вечерахъ элегантнаго круга.-- "Курцъ! Курцъ! имѣете вы билеты на концертъ Курцъ?" раздавалось въ живыхъ картинахъ.-- "Курцъ! Курцъ! Курцъ!" разносилось по солнечной сторонѣ Невскаго Проспекта. Прелестная Вильгельмина, скрываясь въ скромномъ нумерѣ гостинницы, не выходя ни разу передъ публику, наносила огромный ущербъ всѣмъ дѣйствующимъ и ожидаемымъ виртуозамъ.-- "Надѣюсь, вы посѣтите мой вечерокъ", спрашивалъ маленькій жидъ Вурстманъ, разумѣется по французски.-- "Тысяча извиненій -- отвѣчали Вуртсману -- завтра первый концертъ дѣвицы Вильгельмины!" -- "Берите-ка -- обращался къ споимъ друзьямъ Кривоносовъ -- берите ка билеты на симфонію Мамаево Побоище!" -- "Какое тутъ побоище!" отвѣчали Кривоносову дилетанту: или вы не знаете, что теперь дѣвица Курцъ -- единственная звѣзда всего сезона!"
Мнѣ самому стало почти страшно, когда я измѣрилъ мысленнымъ окомъ всю важность дѣлъ мной надѣланныхъ! "Конечно -- думалъ я -- розовая Вильгельмина мила какъ персикъ, но что произойдетъ, если изъ ея маленькаго пунцоваго ротика начнутъ вылетать фальшивые тоны и козловатыя фіоритуры? Вѣдь по правдѣ сказать, ни я, ни Моторыгинъ, ни Таня, ни Копернаумовь-поэтъ, никто изъ насъ не имѣетъ даже поверхностнаго понятія о дарованіяхъ молодой виртуозки! Антонъ Борисычъ, по его словамъ, слыхалъ Вильгельмину въ Миланѣ; но этотъ раздушенный старецъ способенъ разсказать о томъ, какъ Орфей игралъ на театрѣ "делла-Скала" для увеселенія графа Антона Борисыча! А впрочемъ,-- заключилъ я мои разсужденія,-- дурныхъ послѣдствій тутъ быть не можетъ. Хорошенькая дѣвочка поможетъ пѣть худо -- чириканье всякой милой птички имѣетъ свою пріятность. Ничего, будемъ хлопать, и докажемъ музыкальной Европѣ, что темные глазки и волоса пепельнаго цвѣта стоятъ всѣхъ сольфеджіевъ или сморцандо.
И вотъ наступилъ вечеръ, съ такимъ нетерпѣніемъ ожидаемый всею столицею. По причинѣ огромнаго числа взятыхъ билетовъ потребовалось перемѣнить мѣсто концерта и занять залу Дворянскаго Собранія. Боги! сколько тутъ съѣхалось всякаго народа -- сколько появилось горностаевыхъ мантилій, кружевныхъ воротниковъ, фальшивыхъ косъ и разныхъ другихъ пріятностей! Львы прибыли въ бѣлыхъ галстухахъ; у добраго Копернаумова, отъ волненія и ожиданія, носъ сіялъ какъ фіолетовая звѣздочка, вылетающая изъ римскихъ свѣчъ. Однимъ словомъ, все дышало изяществомъ и высокимъ тономъ. Передъ началомъ увеселенія, ливрейный лакей пробрался между креселъ и вручилъ мнѣ записочку на гласированной бумагѣ. Я развернулъ записку и сердце мое забилось. Дѣвица Вильгельмина Курцъ благодарила меня за содѣйствіе ея концерту, и звала Иванъ Александровича къ себѣ, послѣ представленія. на чашку чаю. Записочка была написана по французски -- это обстоятельство меня нѣсколько удивило. И вдругъ, на подмосткахъ, передъ глазами массы зрителей, сверкнуло бѣлое платьице! Ни одинъ юноша не чувствовалъ себя хладнокровнымъ въ эту минуту. Еще не принимаясь за лорнеты, тысячи дилетантовъ разразились громовыми рукоплесканіями. Дѣвица Вильгельмина опустила голову и прижала руки къ сердцу. До десяти букетовъ полетѣло на эстраду. Концертистка умиленно присѣла, приподняла голову, а я, пользуясь мгновеніемъ, схватился за свою зрительную трубку и вперилъ взоры -- туда-туда-туда, гдѣ она стояла!
Боги Олимпа! что же это? не повредился ли я въ разсудкѣ, не морочитъ ли всю залу какой-либо волшебникъ? Вмѣсто стройной бѣлокурой дѣвушки, сіяющей какъ бѣлая лѣтняя тучка подъ лучомъ солнца, стояла передъ нами тучная персона лѣтъ сорока девяти, низенькая, рыжая, съ тремя подбородками, съ красными ручищами, похожими на клещи омара. Во рту у ней виднѣлся одинъ только зубъ, величины изумительной, а носъ госпожи Курцъ имѣлъ нѣчто сродное съ турецкими огурцами фантастической формы. Она сдѣлала еще одинъ книксъ, сѣла за рояль и начала пѣтъ какую-то каватину, сама себѣ акомпанируя. Каватина была, какъ всѣ каватины міра, съ возгласами, полосканьемъ рта; тутъ имѣлись и mie sospiri, и radittore, innorir per té.-- "Такъ вотъ твоя красавица!" шепнула мнѣ Таня, усиливаясь удержать веселый свой смѣхъ.-- ъ Помилуй, дружище", говорилъ въ другое ухо Копернаумовъ: "да эта нѣмочка, тобой воспѣтая, просто рожеръ, самаго пагубнаго свойства!" Вся публика волновалась и отовсюду неслись замѣчанія, чуть ли не того же самаго разряда. За каватиной послѣдовала бравурная арія, за бравурной аріей какое-то фортепьянное каприччіо. Дилетанты хлопали, и, должно быть, въ самомъ дѣлѣ дѣвица Курцъ играла не худо,-- но мнѣ уже было не до ея игры, не до ея пѣнія. Совѣсть меня мучила. я понималъ съ благородной ясностью, что взялся не за свое дѣло, что моя статья въ "Валторнѣ" недобросовѣстна, что всякій посѣтитель концерта можетъ засмѣяться въ лицо Ивану Александрычу, сказать мнѣ: -- "Ты никогда не видалъ Вильгельмины Курцъ, какъ же ты смѣлъ говорить о ней съ читателемъ?" О, тутъ я понялъ, какъ необходима рыцарская честность во всѣхъ дѣлахъ жизни,-- и далъ себѣ слово на будущее время быть правдивымъ, правдивымъ до причудливости, до болѣзненности даже. Я ушолъ изъ залы въ боковыя комнаты, ввѣривши жену Копернаумову и Сергію Юрьичу. Все было тихо въ этихъ залахъ. Изрѣдка проходило по нимъ нѣсколько группъ изъ числа посѣтителей, недожидающихъ конца концерта.-- "Ну ужь пѣвица!" говорила одна дама.-- "Ай-да красавица германская!" выразился Халдѣевъ. и не замѣтивъ меня, прошолъ мимо. "И не стыдно такъ надувать публику?" сказали какіе-то молодые люди.-- Богъ съ ней! бѣдняжка по крайней мѣрѣ собрала нѣсколько денегъ" -- заключила одна хорошенькая дама. На ея слова я послалъ ей теплѣйшее мое привѣтствіе.
Разъѣзда я не дождался, конечно. Воображаю какія тутъ сыпались привѣтствія и на меня, и на "Сѣверную Валторну", и на Моторыгина и на всѣхъ поклонниковъ красоты дѣвицы Вильгельмины фонъ-Курцъ. Не зная что дѣлать до 11 часовъ (а мнѣ все-тлки хотѣлось побывать у пѣвицы), я забрался къ Буйновидову и сообщилъ ему всю исторію. Глубокомысленный пустынникъ покачалъ головою и сказалъ мнѣ такое умное слово: -- "Лучше ты, Иванъ, пей полынную водку до безчувствія, чѣмъ печатать небылицы и представляться дилетантомъ!"
Въ половинѣ двѣнадцатаго я былъ уже въ скромной, хорошо извѣстной читателю гостинницѣ. Во что бы то ни стало, мнѣ хотѣлось узнать хотя что-нибудь про молодую хорошенькую нѣмочку, повергнувшую меня въ такую пучину музыкальной недобросовѣстности. Я пошолъ по крутой лѣстницѣ, къ памятной для меня двери; дверь была непритворена. Я самъ снялъ шубу, повѣсилъ ее на гвоздикъ и вступилъ въ главное помѣщеніе, гдѣ меня встрѣтила виртуозка Курцъ, еще какая-то старая нѣмка и музыкальный учитель Шёнталь, человѣкъ кроткій и безвредный.
-- Отъ души благодарю васъ -- начала некрасивая хозяйка по французски -- и за вашу рекомендацію и за ваше посѣщеніе. Благодаря вашему покровительству, я сегодня сдѣлала хорошій сборъ и успѣхъ,-- а я рѣдко видала и то и другое. Вы сдѣлали истинно-доброе дѣло, потому-что я женщина небогатая. Трудами моими поддерживается многочисленное честное семейство въ Швабіи. Оно вамъ пришлетъ душевную дань признательности. Но позвольте спросить -- тутъ виртуозка улыбнулась, и единственный зубъ, находившійся у ней во рту, появился во всей своей огромности -- позвольте спросить, по какой причинѣ вамъ захотѣлось представить меня, пожилую женщину, какою-то хорошенькою и очень-молодою виртуозкой?
Дѣвица Курцъ говорила такъ скромно и ласково, что и счелъ долгомъ отплатить ей полною откровенностью. Я разсказалъ ей все -- и мое первое посѣщеніе гостнницы, и разговоръ съ молодой нѣмочкой -- и заключилъ свою рѣчь разспросомъ о таинственной красавицѣ.
-- А вотъ вы ее сейчасъ увидите, отвѣтила пѣвица и закричала громкимъ голосомъ: Ида, мейнъ киндъ, что же ты не подаешь намъ чаю?