И въ комнату вошла, съ подносомъ въ рукахъ, въ сѣренькомъ ситцевомъ платьицѣ, прелестная бѣлокурая дѣвочка, о которой я думалъ столько дней и столько ночей.
-- Это моя горничная, сказала намъ дѣвица Вильгельмина Курцъ: -- очень добрая дѣвочка; я ее наняла въ Саксоніи.
-- Sachsen, wo die schönen Mädchen wachsen, улыбаясь проговорилъ учитель Шёнталъ.
Ида зарумянилась отъ этихъ словъ, поднесла мнѣ стаканъ съ чаемъ, сама улыбнулась и зарумянилась еще болѣе.
-- Итакъ это была горничная! скажетъ гордая читательница. Да, моя гордая читательница, то была горничная -- но какая хорошенькая горничная!
X.
Посѣщеніе Толкучаго Рынка и знакомство съ страннымъ любителемъ чтенія.
Приглашаю тебя, почтенный читатель, со мною на Толкучій Рынокъ. О, драгоцѣнный читатель, я вижу и понимаю твое смущеніе, но въ дѣлѣ посѣщенія Толкучаго Рынка труденъ только первый шагъ, какъ сообщилъ намъ храбрецъ, у котораго саблей отрубили голову, и который, взявши ее въ руки, пошолъ съ нею на перевязочный пунктъ. Конечно, мой вѣтреный читатель (я говорю съ тобой слогомъ Томаса Карлейля, часто называющаго своего читателя вѣтренымъ, а иногда даже и взбалмошнымъ читателемъ), конечно, мой изящный читатель, тебѣ пріятнѣе было бы пойдти со мной не на Толкучій Рынокъ, а на балъ къ графинѣ Зинаидѣ, княгинѣ Ельвѣ (la princesse Yelva), сѣсть на пате, любоваться на денди съ пальцами рукъ, заложенныхъ за край жилета; но что же дѣлать! ты въ моей власти, и я увлеку тебя не къ княгинѣ Ельвѣ, а на Толкучій Рынокъ! И даже передъ этимъ я не посажу тебя у своего великолѣпнаго камина и не дамъ тебѣ въ руки гаванской сигары, какъ это обыкновенно дѣлаютъ лѣтописцы петербургской жизни, никогда не сидящіе у камина и курящіе скромную "жуковину" изъ маленькихъ черешневыхъ чубучковъ. Благовонныя гаванскія сигары нынче очень дороги и плохи добротой, и хотя сигара, которую читатель куритъ у камина, сидя съ фельетонистомъ, не стоитъ большихъ денегъ, но я не дамъ тебѣ и этой апокрифической сигары, введенной въ моду Александромъ Дюма и Жюль Жаненомъ. Лучше приготовься къ холоду и всякаго рода лишеніямъ. Надѣнь длинное пальто, высокія калоши, фуражку въ видѣ разрѣзанной шляпы, или старую свою шляпу, если ты боишься обидныхъ осклабленій со стороны встрѣчающихся друзей. Зонтика не бери, ибо опытомъ столѣтій дознано, что дождь никогда не идетъ, когда пѣшеходы вооружаются зонтиками, между тѣмъ какъ при хорошемъ дождѣ съ вѣтромъ, зонтикъ всегда выворачивается въ видѣ тюльпана или объемистой темной лиліи, хлопаетъ, ломается, улетаетъ изъ рукъ и оставляетъ своего обладателя на посмѣяніе слѣпой черни. Дѣйствительно, драгоцѣнный читатель, если тебѣ когда-либо доводилось идти въ дождь и вѣтеръ, по грязи, въ шинели и съ зонтикомъ, то ты оцѣнишь мой совѣтъ и скажешь мнѣ спасибо. Года два тому назадъ, возлѣ моей улицы, утопился въ Невѣ одинъ отставной титулярный совѣтникъ, мужчина достаточный и, по видимому, довольный своею судьбою. Никто не зналъ, по какой причинѣ онъ самовольно прорвалъ нить своего существованія, и отчаянный поступокъ его былъ приписанъ бѣлой горячкѣ. Я одинъ зналъ, въ чемъ дѣло, потому-что встрѣтилъ несчастливца за какіе нибудь четверть часа до его кончины, на набережной Невы, возлѣ того самаго каменнаго спуска, съ котораго ринулся онъ въ холодныя волны. И вотъ въ какомъ видѣ встрѣтилъ я несчастнаго титулярнаго совѣтника, моего сосѣда. Погода была дождливая и вѣтреная, улицы покрыты грязью, а сосѣдь шолъ по набережной противъ вѣтра, съ зонтикомъ, въ шинели и калошахъ. Рукамъ было неудобно запахивать шинель, которая билась и играла по вѣтру, какъ летучее покрывало дѣвы на скалѣ, воспѣтой Пушкинымъ. Около спуска къ Невѣ правая калоша пѣшехода, при торопливомъ подъемѣ ноги, отлетѣла прочь и попала подъ мимо-проѣзжавшую карету, другая калоша соскочила на половину и нанолнилась подою. Въ ту же минуту его зонтикъ вывернулся въ видѣ тюльпана или лиліи, шляпа, не защищенная болѣе, полетѣла черезъ улицу, гонимая сильнымъ вѣтромъ. Шинель захлопала, будто аплодируя рукавами и злобно радуясь бѣдствію своего хозяина, капишонъ накинулся на его голову и въ ту же минуту мои дрожки съ ногъ до головы обрызгали грязью бѣднаго странника. Я проскакалъ какъ сумасшедшій, запрятавши носъ въ воротникъ шубы, но глазъ мой видѣлъ однако чорную массу, изъ которой неслись заглушонные, отчаянные возгласы. Не знаю подробно, чѣмъ дѣло кончилось, но могу догадываться. Нева была близко, ближе чѣмъ своя квартира, шляпа умчалась далеко, зонтикъ испортился вконецъ и перецарапалъ руки путника своими костями -- небо было сѣро, сплинъ стоялъ въ воздухѣ, пришла минута отвращенія къ жизни, за ней искушеніе, за нимъ скачокъ на каменныя ступени, за нимъ холодъ волны, за нимъ всплескъ на Невѣ -- и все кончилось. Вотъ до чего доводятъ иногда человѣка зонтики и шинель, болтающаяся по вѣтру!
Вотъ мы съ тобой и у Толкучаго Рынка, дорогой читатель. По заглавію моего сегодняшняго труда ты уже видишь, что мы совершаемъ путешествіе съ книжной цѣлью, и потому не остановишься передъ горами фруктовъ и другихъ лакомствъ, между коими намъ надобно проходить. Мы ищемъ фруктовъ умственныхъ и лакомствъ для души нашей, лакомствъ, передъ которыми ничто виноградъ, яблоки, груши, финики и такъ далѣе. Вотъ лавки большія и маленькія, вотъ интеллектуальныя кофейни для небогатыхъ людей, вотъ гдѣ можешь ты, конечно не безъ труда, пріобрѣсти "Пригожую повариху", "Полночный колоколъ", "Улло, горный бардъ, или страшилище въ скалахъ Схиллы", "Таблицу логарифмовъ", "Путешествія аббата де-ла-Порта", "Плащъ" покойнаго поэта Алферьева, "Воспоминанія" г. Булгарина о взятіи крѣпости Сарагоссы наполеоновскими войскими, третій томъ французскаго романа "Les francs Taupins", первый томъ другого романа "Los Ecorclieurs", "Видѣнія въ Пиринейскомъ Замкѣ", съ замѣтками неизвѣстнаго читателя, книгу въ пергаментномъ переплетѣ и на итальянскомъ языкѣ, подъ заглавіемъ "Сочиненія Метастазіо". Купите эту книгу, вамъ отдаютъ ее за двугривенный. Вы развертываете ее на-удачу и видите драму или оперу Аддолонимо. Для чего попалъ въ Петербургъ Метастазіо и кому какое дѣло до его пьесы "Аддолонимо"? Если вы пойдете задавать себѣ такіе вопросы и задумываться надъ каждой книгою, всей вашей жизни недостанетъ для обозрѣнія самой небольшой лавочки Толкучаго Рынка. Надо знать мѣру фланерству и не предаваться черезчуръ умственному лакомству. Глядите, вотъ книга безъ заглавнаго листа и первыхъ страницъ, какой-то французскій романъ XVIII столѣтія, съ замѣтками многихъ читателей и читательницъ. "Сей Викторъ есть гнусный дуракъ и соблазнитель" значится на поляхъ романа справа; и почеркъ, и слогъ и частица сей показываютъ въ критикѣ почтеннаго старца и здравомыслящаго гонителя пороковъ. "Увы!" написано на другой страницѣ мелкимъ женскимъ почеркомъ: "тридцать лѣтъ тому назадъ я читала эту главу вмѣстѣ съ мамашей и много плакала, а теперь я одна сирота".-- "Повѣрьте", прибавлено было тутъ же какою-то размашистою мужской рукою: "повѣрьте, что я принимаю въ васъ большое участіе!" Кто писалъ всѣ эти замѣтки, кто призадумывался надъ этими сѣрыми, пухлыми страницами, кто зѣвалъ надъ этой книгой, кто интересовался отъ всего сердца судьбой злобнаго Виктора и чувствительной Меланіи? Все это тебѣ смѣшно, о читатель, но мнѣ, какъ литератору, оно не смѣшно вовсе. Викторъ и Меланія и ихъ цѣнители, и ихъ читатели, и люди, проливавшіе слезы надъ ихъ несчастіями, кажутся тебѣ попросту дураками, альбиносами, нравственными карликами, умственными недоростками! Ты гордо высишься надъ всѣмъ старымъ поколѣніемъ читателей, не думая о томъ, что по необходимому закону судьбы, молодежь слѣдующаго поколѣнія станетъ и о тебѣ, и о твоихъ любимыхъ поэтахъ судить какъ о слабоумныхъ чудакахъ и карликахъ. Увы! увы! неужели ты имѣешь слабость думать, что именно тобой кончается цѣпь нашего развитія, что послѣ тебя останутся на бѣломъ свѣтѣ лишь одни почтительные подражатели, что твое имя и имя писателей, тобой любимыхъ, навсегда останутся именами неприкосновенными для шутки? Живому и здоровому умнику иногда полезно бываетъ походить по кладбищу, а Толкучій Рынокъ, великое литературное кладбище, не можетъ не принести пользы горделивому смертному. Вооружись лорнетомъ и скорѣе кинь бѣглый взоръ на гроба бывалыхъ литературныхъ мнѣній, на сѣдины литературъ вѣчно дряхлѣющихъ и вѣчно обновляющихся! Гроба эти возлѣ тебя, на полкахъ, на полу и подъ прилавками; вся лавка, въ которой мы стоимъ, засыпана сѣдинами состарѣвшихся литературныхъ періодовъ. Вонъ связка книжекъ на нѣмецкомъ языкѣ, связка, покрытая пылью; ее уже торговали для табачной лавочки; но здѣшній хозяинъ намѣренъ прождать еще одинъ мѣсяцъ, и тогда уже сбыть ее, коли покупателей не найдется. Ты глядишь на связку и усмѣхаешься и отпускаешь какую-то шуточку по поводу нѣмецкихъ поэтовъ. И сердце твое ничего не говоритъ тебѣ? и ты не купишь всей этой связки, истративъ на нее три полтинника? О, другъ мой, узнай же, что надъ этими поэтами ты самъ двадцать лѣтъ тому просиживалъ ночи, что ты считалъ ихъ, въ теченіе многихъ лѣтъ, представителями вѣрнѣйшихъ поэтическихъ началъ, что ты принималъ ихъ неодидактику за нѣчто великое, что ты вмѣстѣ съ ними поднималъ свой голосъ противъ искусства чистаго, противъ Гёте, противъ пользы изящнаго, противъ поэзіи непричастной неодидактическимъ цѣлямъ!
Но рухнулась съ разбѣгу колесница,