Хоть цѣль вдали.
И распростертъ заносчивый возница
Лежитъ въ пыли!
И что же -- даже человѣкъ, ѣхавшій нѣсколько часовъ рядомъ съ нынѣ распростертымъ возницей, не хочетъ пожалѣть ни о немъ, ни о его колесницѣ! Связка когда-то новыхъ, нынѣ жалкихъ поэтовъ, даже не удостоена твоего вниманія! И послѣ этого ты станешь презрительно глядѣть на Виктора и Меланію? Вспомни-ка хорошенько, какое огромное количество минутныхъ геніевъ, когда-то волновавшихъ твои молодыя думы, нынѣ подверглось забвенію! И что же -- можетъ-быть, ты одинъ остался молодъ, ты одинъ постоянно развиваешь себя, опереживая все до тебя жившее? Ну-ка, отвѣть на мой вопросъ утвердительно, и тогда кидай себѣ камешки въ несчастнаго Виктора и еще болѣе злополучную Меланію!
Однако, не для философствованія и не для грустныхъ помысловъ появились мы сегодня на территоріи Толкучаго Рынка. Меня возмутилъ твой холодно-презрительный взглядъ, кинутый на груды старыхъ сочиненій, продающихся по четвертаку, я возмутился этимъ взглядомъ и сказалъ тебѣ нѣсколько печальныхъ истинъ -- тѣмъ все дѣло и оканчивается! Помиримся же скорѣе, вспыльчивый читатель, и попрежнему станемъ наблюдать все вокругъ насъ происходящее. Хотя лавчонка не велика и хозяинъ ея обладаетъ рыжеватою бородкою, но, какъ видишь, она не остается безъ посѣтителей. Вонъ мелькнулъ въ ней и совершилъ покупку молодой небогатый труженикъ, достойный зваться русскимъ Кераромъ, еслибъ и ты, и я, и наши собратія нуждались въ русскихъ Керарахъ. Этотъ худенькій юноша въ кургузомъ, потертомъ пальто мнѣ знакомъ весьма близко, я всегда смотрю на него съ уваженіемъ, потому-что, какъ мнѣ извѣстно, онъ читалъ много, знакомъ съ старой литературой не по слухамъ, имѣетъ страсть къ изученію языковъ и еще сію минуту отдалъ свой послѣдній рубль серебра за оригинальное изданіе Камоэнса. Но ты не знаешь худенькаго юноши, и журналисты его не знаютъ, и книгопродавцы не дадутъ восьми копѣекъ за лучшій его трудъ, исполненный пользы и добросовѣстности. Отчего же бѣдный юноша, знающій Камоэнса, читавшій всѣ книги когда-либо выходившія на русскомъ языкѣ, обреченъ неизвѣстности такой унылой? Такова его участь, и онъ мирится съ нею, и не сѣтуетъ на свою неизвѣстность, и не думаетъ о томъ, во сколько разъ онъ самъ, съ своими познаніями, достойнѣе современныхъ знатоковъ русской словесности, для которыхъ современники Карамзина -- неизвѣстная область, и которые, по своему малому знанію, были бы рады начать русскую словесность съ повѣсти госпожи Сморчковой, прошлый мѣсяцъ напечатанной въ ихъ журналѣ. Да, мой драгоцѣнныя читатель, есть таки своя сладость въ безкорыстномъ служеніи образованію, въ тихомъ трудѣ, невозмутимомъ жолчными распрями, въ сознаніи своего полнаго превосходства надъ мимолетными писаками нашей эпохи! Вотъ и еще два странныхъ покупателя: учитель съ своимъ питомцемъ, тощимъ и длиннѣйшимъ отрокомъ зловѣщаго вида. Мальчикъ пристрастенъ къ чтенію и любитъ книги до того, что родители, не имѣя средствъ достаточно удовлетворять его охотѣ, время огъ времени пускаютъ его на Толкучій Рынокъ, для пріобрѣтенія духовной пищи подъ надзоромъ искуснаго наставника. Мнѣ страненъ и почти страшенъ этотъ мальчикъ, на каждую книгу взирающій такъ, какъ его соученики въ голодную пору глядятъ на сладкій пирогъ или на румяное яблоко. Что это за страсть, несвоевременная и причудливая, откуда произошла она и къ чему приведетъ она бѣднаго мальчика? Я, признаюсь откровенно, всегда читалъ съ усмѣшкою недовѣрія фельетоны о томъ, какъ Моцартъ, шести лѣтъ отъ роду, сочинялъ оперы и имѣлъ страсть къ писанію нотъ, еще питаясь молокомъ кормилицы; но съ той поры, какъ я ознакомился съ этимъ феноменальнымъ библіоманомъ-ребенкомъ, никакой музыкальный критикъ не повергнетъ меня въ изумленіе. Что станется съ маленькимъ книгопожирателемъ въ періодъ юности и свѣжести (если у него когда-нибудь будетъ свѣжесть)? не откроется ли въ немъ литературный Моцартъ своего рода или будетъ ему суждена роль несчастнаго Четтертона, умершаго на чердакѣ съ голода? Грустно подумать обо всемъ этомъ и грустно видѣть, что къ лавку, въ которой мы сидимъ, появляются одни безкорыстные служители Аполлона съ потертыми швами и отскочившими пуговицами на верхней одеждѣ. Такъ, драгоцѣнный мой читатель, чѣмъ болѣе стою я здѣсь съ тобою, тѣмъ болѣе убѣждаюсь я въ одномъ -- мы дѣйствительно посреди кладбища литературнаго, во всемъ сходнаго съ кладбищемъ настоящимъ. Да, между двумя кладбищами находится большое сходство! Вонъ несутъ въ нашу лавку нѣсколько новыхъ труповъ: запасъ стихотвореній Нафанаила Пильникова, "Исторію руническихъ камней", изъ которой куплено два экземпляра въ пять лѣтъ, "Руководство къ сочиненію писемъ игриваго и нѣжнаго содержанія",-- наконецъ цѣлый романъ Анны Егоровны, нашей общей музы, романъ подъ заглавіемъ "Любитель внутренней жизни". Любитель внутренней жизни! А какъ же издатели журнала "Сѣверный Здравомыслъ" печатно свидѣтельствовали о безпримѣрномъ, разительномъ, небываломъ успѣхѣ политико-философскаго романа "Любитель внутренней жизни"! Вотъ тебѣ и журнальныя поощренія, вотъ тебѣ и успѣхи русской музы-писательницы! "Смерть животы покажетъ", твердитъ русская пословица. На кладбищѣ всегда узнаешь какую-нибудь истину, прибавлю и я, отъ лица Ивина Александровича. Нашъ хозяинъ съ бородкой стоитъ надъ трупомъ "Любителя внутренней жизни".-- "На ярманку пустить?" спрашиваетъ онъ меня, осклабившись какъ могильщикъ въ "Гамлетѣ". Я молчу, языкъ мой не поворачивается во вредъ Аннѣ Егоровнѣ, хотя у нея въ гостиной и виситъ портретъ Жоржа Санда, похожій на огромную отрубленную голову. "На ярманку въ Нижній?" опять спрашиваетъ купецъ, и не дождавшись моего отвѣта, кончаетъ рѣчь крутымъ поворотомъ къ прикащику: "А ну ее -- неси скорѣй къ табачнику!"
И книжное тѣло кинуто въ могилу, и послѣднія слова лавочника напомнили мнѣ послѣднюю горсть земли въ нее кинутую.
Но вотъ наконецъ на нашемъ кладбищѣ появляется фигура, облеченная въ красивое пальто стараго покроя съ бобровымъ воротникомъ приличнаго вида. Вмѣсто того, чтобъ хранить молчаніе, подобающее жилищу смерти, незнакомый господинъ, съ перваго шага въ лавку, поднимаетъ шумъ и набрасывается на нашего хозяина.
-- Что вы со мной сдѣлали! говоритъ онъ: я сжегъ половину книгъ, которыя вы мнѣ прислали; я убѣдился, что вамъ невозможно давать никакого порученія! Кто у васъ указчикъ? кто у насъ исполняетъ мои заказы? Какого рода книги вы мнѣ прислали на той недѣлѣ?
-- Самыя глупыя, отвѣтилъ купецъ съ достоинстномъ.-- Глупѣй не нашлось,-- ужь не извольте гнѣваться.
Ты внѣ себя отъ изумленія, мой читатель; отвѣтъ купца кажется тебѣ дерзкимъ и оскорбительнымъ; но ты еще не знаешь покупателя въ бекеши, человѣка, котораго мало звать чудакомъ, а надо именовать чудачищемъ.