-- Какъ, возглашаетъ этотъ почтенный смертный: -- такъ вотъ что ты называешь глупыми книгами? Трагедія въ девяти дѣйствіяхъ, одна недурна, да "Кадуцей любостяжанія" глупъ какъ должно, а остальными ты меня такъ-таки и надулъ, безсовѣстное чучело! Скажи твоему указчику, что я самъ лучше его знаю дѣло. Глупая книга не въ томъ состоитъ, что какой нибудь стихъ вышелъ безъ размѣра или содержанія не хватаетъ -- мнѣ надо глупыхъ книгъ отъ начала до конца, мнѣ надо, чтобъ герои ѣздили верхомъ на птицахъ, я хочу, чтобъ въ романѣ кто-нибудь острилъ на всякой страницѣ, чтобы мнѣ описали рыцарскій замокъ съ подземельями гдѣ нибудь на Малой Морской, чтобы напримѣръ гвельфы пѣли испанскія аріи посреди города Шуи, чтобы умерщвленныхъ людей клали въ компотъ и продавали, какъ прохладительное, на улицахъ Неаполя. Вотъ чего я хочу, вотъ изъ какихъ произведеній желаю я составить отборную библіотеку! Это моя страсть, это моя прихоть, это дѣло всей моей жизни. Я безъ ума отъ литературнаго чернокнижія, какъ выражается знаменитый Иванъ Александрычъ, которому при семъ удобномъ случаѣ спѣшу засвидѣтельствовать мою нелицемѣрную преданность!
Мы пожимаемъ другъ другу руки и вступаемъ въ бесѣду.
-- Да гдѣ же вы себѣ соберете такую библіотеку, милый Борисъ Андреичъ, замѣчаю я собирателю: -- вѣдь книги, вами любимыя, появляются лишь вѣками.
-- Неправда, возразилъ господинъ въ бекешѣ: -- литературное чернокнижіе цвѣло во многія эпохи, оно опять зацвѣтетъ, оно и теперь появляется то тамъ, то здѣсь по Европѣ. Надо только любить его, угадывать его и умѣть его отыскивать. Это только для праздной черни я утверждаю, что занимаюсь составленіемъ библіотеки изъ наиглупѣйшихъ сочиненій когда-либо и гдѣ-либо писанныхъ. То, что для непросвѣтленнаго ока кажется тупоуміемъ, есть высшее проявленіе юмора, чувства, фантазіи и дарованія! Хотя вы и литераторъ, но я гроша не далъ за ваши сочиненія, за повѣстушки вашихъ товарищей, за романы новыхъ литературныхъ знаменитостей! Мало, что ли, я видѣлъ романовъ? Вы всѣ рутинёры, вы бродите въ вывороченныхъ классическихъ тогахъ и считаете себя цвѣтомъ современности. Я всѣ ваши пріемы знаю лучше васъ самихъ; по двумъ строкамъ новыхъ повѣстей я узнаю ихъ содержаніе, и слабую мысль въ нихъ сидящую, и скажу навѣрное, на какой страницѣ вы опишете журчаніе ручья, шелестъ древесной листвы, старый помѣщичій домъ, мятель и вьюгу. Я знаю очень хорошо, какая страница будетъ пропитана мизантропо-сатирическимъ духомъ, въ которой главѣ героиня навсегда разстанется съ героемъ, въ концѣ котораго параграфа вы наставите поостроки точекъ, гдѣ вы ударитесь въ реализмъ, гдѣ вы заговорите отъ авторскаго лица, съ притворнымъ увлеченіемъ. Конечно, скорѣе стану я сидѣть ночи надъ д'Арленкуромъ или Бульи, нежели посвящу часъ на прочтеніе новой книги, новой журнальной статейки. Вы всѣ состарѣлись, одряхлѣли, васъ давно пора прогнать вѣникомъ съ вершины Парнасса, а между тѣмъ вы стоите на ней съ важнымъ видомъ, презирая труды предшествовавшихъ поколѣній. Нѣтъ, господа современные литераторы, мнѣ съ вашими сочиненіями дѣлать нечего. Душа моя не придетъ въ восторгъ отъ вашихъ сценокъ вседневной жизни, сценокъ еще болѣе бѣдныхъ, нежели бѣдна жизнь самая вседневная! Мнѣ нуженъ просторъ, мнѣ нужна фантазія, мнѣ надобна литературная смѣлость, противъ которой вы всѣ враждуете. И къ счастію, что въ отдаленныхъ рядахъ и русской и чужестранной словесности водятся еще люди по моему вкусу. Когда мнѣ разсказываютъ быль про какого-нибудь Лотаріо въ красномъ плащѣ, съ кинжаломъ у пояса, мое сердце радуется, потому-что Лотаріо въ красномъ плащѣ, живущій внѣ мѣста и времени, есть проявленіе бурной поэзіи. Мнѣ отрадно, когда во второй пѣсни новой поэмы появляется привидѣніе безъ головы, отрадно потому, что привидѣніе это говоритъ моей фантазіи и вырываетъ меня изъ реальности, меня окружающей. Если это привидѣніе начнетъ нюхать табакъ и скажетъ какую-нибудь водевильную остроту, я смѣюсь и ликую, потому-что всякая игривость со стороны окровавленнаго привидѣнія есть пріятность своего рода. О! вы еще не знаеге всѣхъ моихъ плановъ и моихъ замысловъ! Я скоро получаю наслѣдство и дѣлаюсь весьма-богатымъ человѣкомъ. Тогда-то я сдѣлаюсь меценатомъ вопіющей литературы, я буду издавать періодическое изданіе "Сапоги въ Смятку", я подниму благотворную реакцію противъ рутины, въ которой погрязли всѣ новые писатели. Вы сами, Иванъ Александрычъ, какъ человѣкъ наиболѣе смѣлый и понятливый, напишите для меня драму въ родѣ "Донъ Педрильо или крушеніе фрегата на Монбланѣ." Первое дѣйствіе откроется такъ: "Театръ представляетъ изящную гостиную на Англійской Набережной, справа скала покрытая вѣчнымъ снѣгомъ, слѣва убитый путешественникъ!" Я знаю, что къ произведеніямъ такого рода вы имѣете рѣшительное призваніе, но вы нуждаетесь въ томъ, чтобы васъ расшевелили. А я васъ расшевелю. У насъ процвѣтетъ литературное чернокнижіе. Мы назначимъ преміи за поэму, романъ, повѣсть, которые бы подверглись въ теченіе года наибольшему поруганію въ вашихъ рутинныхъ журналахъ! Мы будемъ дѣлать обѣды, приглашать на эти обѣды всѣхъ поэтовъ по вопіющей части, мы будемъ увѣнчивать лаврами другъ друга. Какія сладкія слезы стану я лить на этихъ обѣдахъ, какой вѣнокъ поднесу я какому-нибудь сочинителю, котораго уже лѣтъ двадцать всѣ критики охуждаютъ нещадно. Да, это будетъ золотое время, дорогой Иванъ Александровичъ!...
И вотъ, достопочтенный чудакъ Борись Андреичъ, покончивши свой диѳирамбъ, начинаетъ рыться на полкахъ и за прилавкомъ, въ грудѣ литературныхъ гробовъ, выискивая тамъ сочиненій нелѣпаго содержанія для потѣхи своей праздной фантазіи. Онъ кричитъ, хохочетъ, читаетъ вслухъ вопіющія страницы, заливается веселымъ смѣхомъ, тревожитъ книжныя могилы. Лавочникъ суетится около него, и они оба приводятъ намъ на мысль веселыхъ могильщиковъ Гамлета. Этого только не доставало. Скрѣпя сердце, я увожу читателя и оба мы наполняемся смутными думами.
XI.
О разныхъ чудовищныхъ предметахъ, принадлежащихъ болѣе къ области шарлатанизма.
Есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не снилось нашимъ мудрецамъ! Сколько разъ повторялась эта фраза, и въ печати и въ изустномъ разговорѣ, сколькихъ критиковъ, романистовъ, нувеллистовъ и фельетонистовъ питала она съ тѣхъ поръ, какъ ее писало перо вдохновеннаго авонскаго барда! Кто не говорилъ, не употреблялъ въ печати этихъ словъ: -- есть многое въ природѣ, другъ Гораціо... Одинъ изъ добрыхъ друзей моихъ даже говорилъ эту фразу такъ: есть многое въ природѣ, другъ Орошіо... Во всякомъ случаѣ Орэшіо или Гораціо надоѣлъ намъ нещадно, такъ часто повторялось его имя, до усталости, до пресыщенія, до отвращенія! Есть этакія несчастныя изрѣченія, когда-то великія, но нынѣ до послѣдней степени изпошленныя употребленіемъ. Кто не употребляетъ во зло фразъ Шекспира, стиховъ Крылова, латинскихъ афоризмовъ и древнихъ поговорокъ? Какой газетный сотрудникъ, разсказывая о вертящихся столахъ, не трогалъ друга Орэшіо? Сколько разъ, отдавая отчетъ о дачной жизни, говорилъ онъ, что "наше сѣверное лѣто каррикатура южныхъ зимъ"? Плохой критикъ, прочитавши дрянную книжонку, составляетъ о ней рецензію и ставитъ на первыхъ строкахъ: "съ кого они портреты пишутъ, гдѣ разговоры эти слышутъ?" Вамъ надоѣлъ пріятель, безпрестанно занимающій у васъ деньги, и вы произносите: "доколѣ будешь ты искушать терпѣнье наше?" Въ концѣ письма иной поэтъ непремѣнно ставитъ vale, другой парнасскій мухоморъ заключаетъ свою статью словомъ dixi, всѣми обруганный бумагомаратель вѣрно произноситъ стихъ Крылова: "полаютъ да отстанутъ!" Комедія Грибоѣдова даетъ вѣчныя цитаты всѣмъ любителямъ общихъ мѣстъ когда-то бывшихъ славными, и теперь славныхъ, не взирая на ихъ злоупотребленіе. Я когда нибудь сочиню книгу о поэтическихъ тирадахъ, обратившихся въ общее мѣсто, и о стремленіи нашихъ современниковъ употреблять во зло разныя знаменитыя выраженія. "Геній есть терпѣніе!" еще вчера сказалъ Копернаумовъ, тщательно подсидѣвъ своего ближняго въ преферансѣ. "Въ этотъ день мы не читали болѣе!" писалъ ко мнѣ Антропофаговъ, отдавая отчетъ о какой-то попойкѣ въ загородномъ трактирѣ. Хоть бы два вышеупомянутыхъ мужа постыдились тѣней Данта и Бюффона!
Думая обо всемъ этомъ, шолъ я спокойно по набережной Васильевскаго Острова, часа въ два пополудни, когда подъ самымъ ухомъ моимъ раздался знакомый голосъ, произносившій такую фразу:
-- Здравствуй, Иванъ Александрычъ -- "есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не снилось нашимъ мудрецамъ!"