"Твой С. Великановъ."
-- Понимаешь ли ты цѣль этой второй записки? спросилъ я, когда она была подписана и запечатана.
-- Вовсе не понимаю, произнесъ Великановъ,-- и никакой повѣстки съ почты я не получалъ сегодня.
-- О, невиннѣйшая, простодушная персона! началъ я съ умиленіемъ.-- Самая тѣнь хитрости непонятна твоей рыцарской натурѣ! Самъ Акимъ-Простота, о которомъ гласятъ наши народныя сказки, ничто предъ Великановымъ! Слушай же и учись житейской мудрости. Въ половинѣ седьмого, сегодня, Перетычкинъ, человѣкъ тонкій, получитъ твою первую записку, прочтетъ ее, засмѣется и скажетъ: "Что за дурень этотъ Великановъ. Надо будетъ его проучить при свиданіи, чтобъ онъ не смѣлъ писать мнѣ такихъ записокъ." Пока онъ будетъ волноваться такими мыслями, ему вручатъ твою вторую записку, съ надписью: весьма-нужное (не забудь однако велѣть человѣку, чтобъ онъ, подавъ ее швейцару, сейчасъ же бѣжалъ прочь, не освѣдомляясь о томъ, дома ли Перетычкинъ). Нашъ денди развернетъ ее съ гримасой на устахъ -- и вдругъ весь обратится въ улыбку и даже почувствуетъ къ тебѣ нѣжность, и даже подумаетъ: "есть же такіе деликатные уроды на бѣломъ свѣтѣ!" Затѣмъ, подумавъ немного, нашъ левъ и тонкій человѣкъ рѣшится на слѣдующую операцію, съ цѣлью возвышенія своего кредита въ твоихъ глазахъ, да еще при мнѣ и Халдѣевѣ, людяхъ денежныхъ. Держу пари, что онъ явится къ тебѣ съ деньгами, какъ будто не получивъ второй твоей записки. Онъ будетъ ждать, что ты собственноустно подтвердишь ему извѣстіе о полученной повѣсткѣ, собственноустно скажешь, что за Перетычкинымъ деньги не пропадаютъ. Конечно, ты этого не скажешь, а деньги примешь "и взаправду", какъ говорятъ мужички. Понялъ ли ты теперь, какъ тонко надобно поддѣвать тонкихъ джентльменовъ?
-- О, Иванъ Александрычъ! прошепталъ Великановъ, выпуча глаза и широко раскрывъ ротъ.-- Да отчегожь, напримѣръ, ты не просишься на мѣсто Талерана?! Въ жизнь мою не слыхивалъ я ничего подобнаго!
И долго еще думалъ мой пріятель, повременимъ хлопая руками и вскрикивая: "ну, ужь Иванъ Александрычъ! ну ужь гвоздь, съ позволенія сказать!" Такъ прошолъ обѣдъ; вторая записка была отправлена, и наконецъ наступилъ вожделѣнный часъ вечера. Пришли нѣсколько друзей съ жонами (у Великанова есть дочь, и раскравица!), Халдѣевъ, Лызгачовъ, Моторыгинъ (хоть его и не приглашали). Пѣли, играли на бильярдѣ; Лызгачовъ, драпировавшись простыней, изображалъ римскаго философа Сенеку; однимъ словомъ, все шло своимъ порядкомъ. Перетычкинъ не являлся, а я ждалъ его, какъ Веллингтонъ ждалъ Блюхера подъ Ватерлоо!
Оставался всего одинъ часъ до ужина. Я, Халдѣевъ и хозяинъ, сидя въ кабинетѣ, курили сигары, Моторыгинъ, въ бѣломъ галстухѣ, вилялъ тутъ же съ пахитоскою, когда дверь отворилась, и злохитростный денди Михаилъ Борисычъ бросился къ хозяину. По его лицу я уже угадалъ успѣхъ своего дѣла: такъ много тонкости было на немъ написано.
-- Милый другъ! вскричалъ онъ, обращаясь къ Великанову,-- прости меня; я виноватъ передъ тобой. Деньги твой приготовлены у меня въ карманѣ тому двѣ недѣли, а еслибъ не твоя записка (и хорошо еще, что мнѣ догадались принести ее въ клубъ съ городской почты!)... еслибъ не твоя записка, я промедлилъ бы еще нѣсколько дней, хотя люблю аккуратность.
-- Да, да, я тебя знаю, бормоталъ Великановъ, страшно краснѣя.
Но я наступилъ хозяину на мозоль, будто говоря: "будь твердъ, и горе тебѣ, если..."