А Михайло Борисовичъ, искусникъ по части заемныхъ операцій, подбѣжалъ къ Моторыгину и произнесъ дикимъ голосомъ, указывая вслѣдъ Ивану Александрычу:
-- Надулъ! надулъ! надулъ!
XI.
Масляничная исторія о моей поѣздкѣ къ Мадагаскаръ съ господами въ теплыхъ фуражкахъ.
Еслибъ знакомый читателю денди Илья Иванычъ, любитель потишоманіи, да еще человѣкъ высокаго тона, извѣстный Eugène Холмогоровъ, увидѣли меня и друзей моихъ въ пятницу на Сырной Недѣлѣ, какимъ гнѣвомъ загорѣлись бы ихъ очи, какимъ пепелящимъ взглядомъ надѣлили бы они меня, съ какимъ поражающимъ презрѣніемъ на цѣлые полгода стали бы они говорить о моемъ дурномъ тонѣ, о дѣлахъ Ивана Александрыча, превосходящихъ всю мѣру терпѣнія человѣческаго! Можетъ быть даже они оба, при одномъ зрѣлищѣ моего масленичнаго поѣзда, перешли бы въ иную жизнь отъ негодованія, лопнули бы отъ невыносимой ярости! Зрѣлище точно было не во вкусѣ Ильи Иваныча и величественнаго Евгена Холмогорова. Представь себѣ, о добрый читатель, сани четырехмѣсгныя, сани, изукрашенныя золотомъ, тройку лошадей съ бубенчиками, дугу розоваго цвѣта, съ написанными на ней голубыми лебедями, вообрази себѣ напереди саней кучера въ какой-то бѣлой папахѣ, а въ самыхъ саняхъ цѣлую компанію ликующаго народа, облеченную въ теплыя фуражки и медвѣжьи шубы, подпоясанную шерстяными шарфами, зеленаго, жолтаго, оранжеваго и голубаго цвѣта! Перчатки на всѣхъ насъ были замшевыя и большею-частію мытыя. О разныхъ кашне и пледахъ помину не было; но фуражки, въ особенности фуражки, поражали всѣхъ необычностью покроя. Начиная отъ картуза, имѣющаго видъ надвое-разрѣзанной шляпы, съ прибавленіемъ безобразнаго козырька, до синей ваточной шапки съ закругленными боками, которую такъ любить сидѣльцы гостинаго двора, тутъ были всѣ видоизмѣненія фуражекъ. На мнѣ красовалась только что купленная мѣховая шапка съ золотымъ жолудемъ, шапка, по формѣ сходная съ зеленымъ сыромъ; а г. Бурлаковъ, новый мой другъ, когда-то лечившійся въ Пятигорскѣ и оттого считающій себя знатокомъ кавказскаго края, имѣлъ на головѣ грузинское коническое издѣліе изъ чорныхъ барашковъ. Точно, страненъ былъ видъ нашъ (если глядѣть на все дѣло глазами Холмогорова и фатовъ, ему подобныхъ); но какимъ веселіемъ всѣ мы одушевлялись, сколько неистовыхъ остротъ выкрикивали другъ другу подъ ухо, какимъ добрымъ, безконечнымъ, неумолкаемымъ смѣхомъ встрѣчалась каждая изъ упомянутыхъ остротъ неистоваго свойства! Ни одинъ крезъ въ своей коляскѣ, влекомый англійскими кровными лошадьми, не испытывалъ ничего подобнаго; ни одна компаніи львицъ не потѣшалась на масляницѣ такимъ очаровательнымъ образомъ! Что ни говори какой нибудь свѣтскій умникъ, какъ ни раскидывай умомъ скептическій мудрецъ, долгомъ своимъ считающій не признавать Macляницы, народная мудрость будетъ всегда выше всевозможныхъ кислыхъ умозрѣній! Народная мудрость предписала намъ веселиться на Масляницѣ,-- и горе тому, кто дѣлается ея ослушникомъ! Народная мудрость изобрѣла балаганы, загородныя таверны, сани съ раззолоченными дугами,-- и жалокъ смертный, лишающій себя подобныхъ благъ изъ за какого-то ложно понимаемаго чувства приличія.-- Когда наши четырехмѣстныя сани ѣхали по Большой Морской, изъ многихъ встрѣчныхъ каретъ и колясокъ высовывались длинныя лица съ насмѣшливой улыбкой на устахъ; но мы за всякую усмѣшку на нашъ счета, платили градомъ вопіющихъ каламбуровъ и самыхъ умилительно-дружественныхъ поклоновъ! Василья Игнатьича, важно разговаривавшаго у дверей магазина съ двумя дипломатическими особами, мы даже пригласили сѣсть съ собой въ сани; изящному Ѳеофилу Моторыгину, въ припрыжку бѣжавшему по тротуару за своими дамами и имѣвшему на плечахъ самое легонькое пальто, мы прокричали въ одинъ голосъ; "Ѳеофилъ! пожалѣй своихъ кредиторовъ: ты погибнешь во цвѣтѣ лѣтъ въ гемороидальной болѣзни!" Такими веселыми рѣчами услаждали мы свой досугъ, разъѣзжая по городу послѣ завтрака самаго сытнаго, приказывая возницѣ въѣзжать въ рядъ экипажей, двигавшихся мимо горъ, заѣзжая къ тому или другому знакомому и отъ времени до времени увеличивая нашъ поѣздъ новыми санями. Къ шести часамъ вечера всѣхъ насъ, веселящихся, оказалось болѣе четырнадцати, въ четырехъ саняхъ, на четырехъ тройкахъ. Такъ какъ завтракъ нашъ могъ служить вмѣсто обѣда, то на общемъ сеймѣ положено было остаться безъ обѣда, а съ наступленіемъ поздняго часа пуститься въ какую нибудь загородную гостинницу и тамъ уже завершить все празднество блистательнымъ ужиномъ.
Уже сѣдые сумерки лежали надъ Петроградомъ и братья Шпози, купно съ Легатомъ, кончали свое послѣднее представленіе, когда мы покинули балаганъ Віоля, гдѣ провели болѣе двухъ часовъ, не столько въ самомъ ристалищѣ, сколько за кулисами, въ труппѣ конныхъ артистовъ, попивая глинтвейнъ и разсказывая пріятные анекдотцы. Брандахлыстовъ и Халдѣевъ, всегда первые на изобрѣтеніе увеселеній, даже одѣлись въ трико и сдѣлали три тура по аренѣ, на коняхъ, съ великимъ успѣхомъ. Публика наградила ихъ рукоплесканіями. Что до меня, то блаженство мое могло бы назваться полнымъ, еслибъ временемъ не пробиралъ меня холодъ, потому что еще днемъ на дворѣ стояло двадцать градусовъ, а съ наступленіемъ ночи морозъ все усиливался. Разставшись съ гостепріимнымъ кровомъ Віоля, мы очутились почти въ пустынѣ; всѣ экипажи разъѣхались, послѣдніе мужички тихо направлялись по домамъ, огонь горѣлъ только въ балаганахъ Легата, гдѣ звучали выстрѣлы и гремѣла торжественная музыка. Качели въ послѣдній разъ взмахнули своими крыльями и остановились на всю ночь. Въ круглой бесѣдкѣ, изображавшей станцію паровоза, уже не танцовали нимфы въ испанскихъ нарядахъ: однѣ деревянныя лошадки лѣниво ворочались по платформѣ, безъ сѣдоковъ, и только на одной изъ сказанныхъ лошадокъ возсѣдалъ какой-то старецъ лѣтъ шестидесяти-пяти, нрава, по видимому, угрюмаго. Чуть поѣздъ останавливался, старецъ грозно озирался и кричалъ прозябшимъ катальщикамъ, трудившимся внизу около круговратной машины: "Чтожь вы зѣваете, дармоѣды? Развѣ я не заплатилъ гривенника?" Вслѣдъ за такимъ крикомъ деревянныя лошадки опять начинали кружиться, а почтенный посѣтитель молодецки подбоченивался и каблукомъ правой ноги шпорилъ своего безжизненнаго буцефала.
Не успѣлъ я полюбоваться на вышеизображонное зрѣлище, какъ мимо моего носа, на другихъ деревянныхъ лошадяхъ, сзади и спереди старца пронеслись Бурлаковъ и Брандахлыстовъ. Пайковъ, великій эллинистъ, на бѣгу пожавъ руку первому ѣздоку, тоже вскочилъ на четвертую лошадь и, подавшись впередъ тѣломъ, по англійски, заломилъ свою фуражку на правую сторону. Все оживилось, все начало пѣть и смѣяться; сами работники близъ коловратной машины осклабились радостно. Плѣшивый мой другъ Шайтановъ прямо вскочилъ въ сѣдло, на сѣдлѣ утвердился правой ногой, а лѣвою сталъ потрясать въ воздухѣ, при чемъ его фуражка полетѣла на снѣгъ. "Отчего же не раздается на платформѣ обычная тихострунная музыка?" спросилъ Пайковъ хозяина ротонды, спросилъ -- и едва не свалился съ своей деревянной клячи.-- "Отчего нимфы въ блистательныхъ нарядахъ не услаждаютъ нашихъ взоровъ полькой-мазуркой?" съ свою очередь спросилъ Халдѣевъ, становясь въ позицію танцующаго человѣка. На такіе запросы хозяинъ увеселительной бесѣдки, толстый нѣмецъ строгой физіономіи, отвѣчалъ весьма-лаконически: "Музыкъ ушолъ, а дѣвицъ прозябъ и ушла тоже."
Однако дѣвицы не ушли, какъ успѣлъ я замѣтить, благодаря своему зоркому взгляду, еще болѣе изощрившемуся вслѣдствіе моей обычной наблюдательности. Въ десяти шагахъ отъ платформы съ деревянными конями и паровозами, возлѣ нашихъ саней, сдвинувшихся рядомъ, мелькали красные тензоры съ пуговками, шапочки съ блестками, мантильи, расшитыя золотомъ. Нимфы, цѣлый день танцовавшія польку-мазурку на открытомъ воздухѣ, нимфы, по поводу которыхъ такъ постоянно изощряютъ свое остроуміе всѣ фельетонисты, дающіе отчетъ о масляницѣ, стояли одной сплошной кучкой, топая ногами и стараясь согрѣться. Возлѣ нашихъ саней ихъ было пять или шесть, если не ошибаюсь. Я и мой милый товарищъ Халдѣевъ быстро подошли къ ихъ группѣ, влекомые живымъ участіемъ. "Танцовать столько времени на холодѣ, сказали мы другъ другу,-- и танцовать въ такомъ легкомъ нарядѣ! Подойдемъ, подойдемъ поближе, ознакомимся съ нравами этихъ загадочныхъ созданій, да кстати скажемъ, чтобъ и кучера наши садились."
Мы подошли къ первымъ санямъ и, при слабомъ мерцаніи огня, блиставшаго изъ щелей ротонды, усмотрѣли слѣдующее зрѣлище. Извощикъ нашъ Матвѣй, добрый и честный мальчикъ, котораго мы постоянно брали возницею при загородныхъ поѣздкахъ, о чемъ-то съ жаромъ ораторствовалъ, стоя посреди кружка дѣвушекъ въ спензерахъ и гишпанскихъ мантіяхъ. Нимфы всѣ безъ исключенія слезно плакали, утирая глаза руками, покраснѣвшими отъ холода, на подобіе гусиныхъ лапокъ. Ихъ яркіе наряды, засыпанные мишурой, точно оказывались, какъ говорится, нарядами не по сезону. Морозъ становился все крѣпче и крѣпче, до костей пробиралъ бѣдныхъ дѣвушекъ, или, скорѣе, дѣвочекъ (старшей не было и семнадцати лѣтъ); а извощикъ Матвѣй, будто потѣшаясь страданіями нимфъ, продолжалъ ораторствовать.
-- Будете помнить маслянику, красныя дѣвицы! Такою ироніей завершилъ юноша свою импровизацію.-- Я, чай, вдоволь наплясались; весело было, инда бока захватило? А къ завтрему морозъ то, морозъ какой будетъ!