Журналистъ. Такъ, такъ, Иванъ Александровичъ, голова моя просвѣтлѣла. Далѣе, далѣе, развивайте вашу "Погоню за фельетономъ".
Авторъ. Итакъ, объявляете вы, въ слѣдующій понедѣльникъ (о томъ, счастливъ или несчастливъ понедѣльникъ -- о томъ, что римляне отмѣчали дни чорными и бѣлыми камешками,-- помните все это!) въ слѣдующій понедѣльникъ является передъ публику новый фельетонистъ. Сообщите это краткую біографію, назовите его современнымъ Бакономъ и ждите понедѣльника. Приходитъ понедѣльникъ, и новый фельетонистъ совершаетъ свою вступительную бесѣду. Онъ человѣкъ скромный, никогда не былъ въ Петербургѣ, онъ поселяется въ нумерахъ Пассажа за 45 копеекъ въ сутки. Пассажъ кажется ему эдемомъ, синяя извощичья карета великолѣпной колесницею, швейцаръ великимъ человѣкомъ, на бильярднаго маркера взираетъ онъ съ подобострастіемъ. Онъ отъ всего въ восторгѣ, онъ передо всѣмъ преклоняется, онъ приходитъ съ почтеніемъ къ литератору Мухоярову и цалуетъ у него руку, онъ обѣдаетъ у Палкина и считаетъ себя шалуномъ временъ регентства, онъ покупаетъ готовую венгерку съ костями и заказываетъ себѣ бирюзовый жилетъ съ пунцовыми цвѣтами. Однимъ словомъ это совершеннѣйшій моветонъ, какъ говорятъ въ просторѣчіи, человѣкъ способный изобрѣсти манишку, ежелибъ она не была изобрѣтена, провинціяльный кутила, человѣкъ дурного тона, но замѣчательный по своей наивности и откровенности. Понимаете ли, господинъ издатель, что можно сдѣлать изъ подобнаго героя, какъ ловко пустить эту неотесанную фигуру посреди нашихъ львовъ и денди, сколько комическихъ чертъ, лукавой сатиры, невѣроятныхъ приключеній и положеній можетъ вамъ доставить фельетонистъ такого рода?...
Журналистъ. Иванъ Александрычъ, ваши слова лучше рубиновъ и жемчуга!
Авторъ. И это самъ знаю. Но не увлекайтесь вашимъ моветономъ, дайте ему погулять въ одномъ фельетонѣ -- и довольно. Лежачаго не бьютъ, на слабыхъ не нападаютъ. И по заключеніи фельетона, вслѣдъ за подписью счастливаго сотрудника, современнаго Бакона, вы прибавляете такую строку: "Отъ издателя. По случаю крайне дурного тона, выказаннаго новымъ нашимъ почтеннымъ сотрудникомъ, мы считаемъ нужнымъ устранить его отъ фельетона, передавъ сей важный отдѣлъ одному изъ нашихъ любимѣйшихъ, изящнѣйшихъ, фешенебльнѣйшихъ, великосвѣтскихъ, щеголеватѣйшихъ литераторовъ!"
Журналистъ. Такъ, такъ, такъ, такъ, Иванъ Александрычъ!
Авторъ. Въ слѣдующій понедѣльникъ выходить любимѣйшій и фешенебльнѣйшій фельетонистъ. Онъ не рекомендуется читателю, но подаетъ ему одинъ палецъ, оглядывая въ стеклышко свою публику. Онъ ѣздитъ въ коляскѣ, выписанной изъ Лондона, и закладываетъ большіе пальцы обѣихъ рукъ за край жилета. "Читатель, говоритъ онъ съ первой страницы, я знаю, что ты человѣкъ средняго круга и что мы съ тобой живемъ въ разныхъ сферахъ. Ты пьешь чай-иванъ, а я глотаю душистый какао изъ саксонскихъ чашекъ, набалдашникъ моей трости сдѣланъ на заказъ Фроман-Мёрисомъ, вчера вечеромъ былъ я на раутѣ у княгини Зинаиды, куда тебя не пустятъ. Впрочемъ, о читатель средняго круга, я сообщу тебѣ, что я дѣлалъ вчера у княгини Зинаиды, сидя на гамбсовомъ пате возлѣ хозяйки. Представь себѣ, зала залитая свѣтомъ карселей, севрскія вазы между банановыми деревьями, на стѣнахъ Рюиздаль и Карло Дольни, на дамахъ драгоцѣнныя алансонскія кружева (кстати о кружевахъ: женщина, носящая кружева современнаго издѣлія, не есть женщина), на мужчинахъ фраки новѣйшаго покроя и батистовое бѣлье... И пойдетъ, и войдетъ вашъ фешенебльный фельетонистъ, его genre знакомъ всѣмъ намъ хотя не много. Но все-таки въ концѣ его статьи вы прибавите замѣтку отъ редакціи: "Находя тонъ сего сотрудника высокомѣрнымъ и почти обиднымъ для читателя, мы передаемъ фельетонъ на слѣдующій понедѣльникъ нашему честному, извѣстному, старому, опытному, правдивому другу Евсею Барнаулову."
Журналистъ. Я внѣ себя! Иванъ Александровичъ, дайте мнѣ пожать вашу руку!
Авторъ (увлекаясь своимъ краснорѣчіемъ). Евсей Барнауловъ есть фельетонистъ-пріобрѣтатель. Онъ знаетъ, гдѣ зимуютъ раки, и не подойдетъ къ публикѣ съ горделивымъ видомъ. Напротивъ того, онъ сообщитъ читателю, что Сократъ былъ великій человѣкъ, что онъ выпилъ ядъ, вслѣдствіе коварства своихъ враговъ, и что онъ, Барнауловъ, вмѣсто яду лучше любитъ пить хорошій медокъ, хорошій же медокъ можетъ... быть купленъ въ такомъ-то магазинѣ, на такой-то улицѣ. "На той же улицѣ, прибавить пріобрѣтатель, можно за двѣнадцать рублей купить себѣ пальто, панталоны, жилетъ, шляпу, кусокъ мыла и стклянку порошка отъ клоповъ. И хорошо, и дешево, и полезно,-- скромно прибавить Барнауловъ,-- нельзя не посовѣтовать доброму Сергѣю Петровичу (онъ всѣхъ магазинщиковъ зоветъ по именамъ), чтобы онъ бралъ не двѣнадцать, а двадцать цѣлковыхъ: такая дешевизна можетъ принести ущербъ его дѣламъ, и мы не будемъ пользоваться изобрѣтательностію честнаго Сергѣя Петровича! Да, мои читатели, зайдите къ Сергѣю Петровичу въ лавку, останетесь довольны. Вотъ сосѣда его, кондитора Петра, похвалить я не могу -- правда, мнѣ дороже всего -- этотъ господинъ, едва начавъ торговлю, пренебрегаетъ радушіемъ и не гостепріименъ." Такъ чинно, тихо, любезно станетъ говорить вашъ Барнауловъ, но и у него будутъ свои минуты вдохновенія. Положимъ, что Борель опять открылъ Rocher de Cancale и въ день открытія далъ даровой обѣдъ Барнаулову. По этому поводу онъ зальется слезами, разскажетъ все дѣло и разразится такой одою:
Хвата тебѣ, Борель великодушный,
Ты Ромула и Тита превзошолъ!