Авторъ. На Барнауловѣ можно и кончить дѣло. Впрочемъ нѣтъ; намъ остается вынести еще одного фельетониста, типъ новый и еще неизбитый, фельетониста съ больной печонкою. Вы смотрите на меня удивленными глазами, вы желаете знать, что такое фельетонистъ съ больной печонкою? О! это лицо стоитъ долгихъ наблюденій, хотя исторія его коротка. Онъ обыкновенно обладаетъ весьма малымъ талантомъ и огромною злобою Онъ много разъ бросался въ литературу, хотѣлъ быть гонителемъ и страшилищемъ поэтовъ, но это не имѣло успѣха, ибо кто золъ да не силенъ тотъ безрогому овну подобенъ. За неспособностью нашего друга къ критикѣ, ему поручаютъ фельетонную часть. И вотъ онъ выступаетъ, И вотъ онъ кипитъ жолчью. Онъ, положимъ, говоритъ о дачахъ: всѣ дачи ему не по вкусу, во всѣхъ живетъ ревматизмъ и простуда, вредная для печени. Для него наше сѣверное лѣто карикатура южныхъ зимъ. Природа Петербурга можетъ съ великими усиліями производить одни вѣники -- скука, холодъ и гранитъ грезятся вездѣ угрюмому мизантропу! Излеръ даетъ венеціанскую ночь -- хороша Венеція, гдѣ вмѣсто пѣнія октавъ Тасса слышно кваканье лягушекъ! дерзко восклицаетъ писатель съ больной печонкой. Ему все кажется скучными пустяками; глядя на балъ, онъ отъ души желалъ бы облить чернилами платья женщинъ; читая стихи, онъ ядовито замѣчаетъ: къ чему служитъ вся эта трата бумаги! Онъ охотно выкололъ бы себѣ глазъ съ тѣмъ условіемъ, чтобы каждому человѣку было выколото два глаза, онъ злится на солнце, злится на бравурную арію въ театрѣ, злится на веселую бесѣду своихъ знакомыхъ, однимъ словомъ, у него болитъ печонка и весь свѣтъ долженъ страдать отъ того, что у него въ правомъ боку не все ладно! О, это золотой типъ, любезнѣйшій мой Петръ Алексѣевичъ, и онъ можетъ являться фельетонахъ въ пяти, для услажденія читателя, поминутно спрашивающаго: "да чегожь, наконецъ, хочется этому жолчному человѣку!" А заставивши вдоволь погулять своего фельетониста съ больной печонкою, вы наконецъ оканчиваете всю " погоню " такой замѣткою отъ редакціи: "Испробовавши одного за другимъ четырехъ новыхъ фельетонистовъ, мы приходимъ къ тому убѣжденію, что лучше всего будетъ отказать имъ всѣмъ, а затѣмъ вернуться къ нашему старому лѣтописцу!" (Журналистъ, рыдая, падаетъ въ объятія Ивана Александровича. Трогательная сцена.)
Журналистъ (отирая слезы). Иванъ Александровичъ! возьмите половину моего состоянія и фельетонъ моей газеты. О будьте, будьте Ньютономъ русскаго фсльетонизма!
Иванъ Александровичъ (покачавъ головою съ горькой усм ѣ шкой). Къ чему? Кто скажетъ мнѣ спасибо за мои усилія? Кто протянетъ мнѣ дружескую руку при жизни? Кто, когда я умру, скажетъ надъ моей могилой: "этотъ человѣкъ сближалъ нашъ разговорный языкъ съ языкомъ письменнымъ, услаждалъ своихъ соотечественниковъ за чайнымъ столомъ, поражалъ мелкіе общественные пороки и располагалъ читателя къ доброму смѣху, лучшему началу добраго дня." Кто поблагодаритъ меня за то, что я смѣялся надъ насмѣшниками, укорялъ самонадѣянныхъ злоязычниковъ, предавалъ осмѣянію гордецовъ и нахаловъ, выводилъ на чистую воду ложную положительность Пигусова и ребяческую великосвѣтскость Холмогорова? Кто вспомнитъ, что я былъ защитникомъ добрыхъ, веселыхъ людей въ теплыхъ фуражкахъ и гонителемъ сухихъ фатовъ въ узкихъ панталонахъ? Отдастъ ли мнѣ даже малую справедливость современная наша критика, скажетъ ли кто нибудь изъ моихъ товарищей, поглядѣвъ на меня -- "онъ идетъ споимъ собственнымъ путемъ, въ немъ живетъ наше честное, русское остроуміе?" Нѣтъ, Петръ Алексѣевичъ, ничего подобнаго я не дождуся, и потому не намѣренъ въ излишествѣ предаваться фельтону. Что бы я не писалъ въ этомъ родѣ, что бы я ни дѣлалъ, сколько бы знаковъ сочувствія ни получалъ я отъ публики, чѣмъ я буду для искусства и для самихъ насъ? блѣдною копіею Жанена, Гино и Денойе, безцвѣтнымъ подражателемъ Гино, Денойе и Жанена! Мы, простодушные Россіяне, до сихъ поръ любимъ пускать чужихъ писателей на первое мѣсто. Давно ли говорили у насъ, что на русскомъ языкѣ не можетъ существовать легкой литературы? Много ли лѣтъ назадъ принята была въ обществѣ такая аксіома: "русскій языкъ никогда не можетъ годиться для свѣтскаго разговора, потому что не имѣетъ гибкости, легкости, изящества языка французскаго." Прошли года, и русская литература получила дань хвалы даже въ чужихъ странахъ, и русскій языкъ, обработанный достойными дѣятелями, сталъ легокъ, изященъ и гибокъ, и готовъ для употребленія въ гостиныхъ, когда сойдутъ со сцены послѣдніе остатки поколѣнія, взросшаго на французской рѣчи! Такъ разсыпаются въ прахъ предразсудки важные, но скоро ли разрушится предразсудокъ о невозможности русскаго фельетона, того я рѣшать не берусь. За литературу нашу вступилось народное чувство, за русскій языкъ пошли въ бой первоклассные поэты нашей родины, но кто пойдетъ ратовать за права фельетона, за возможность русскаго фельетона, за самостоятельность русскаго фельетона?
Журналистъ. Вы, вы Иванъ Александровичъ, вы будете ратовать за фельетонъ, фельетонистовъ и русское остроуміе!
Авторъ. Нѣтъ, Петръ Алексѣичъ, "это не можно сдѣлать", какъ говорила когда-то милая моему сердцу дѣвушка! Пусть близорукіе люди колютъ намъ глаза Гино и Жаненомъ, пускай цѣнители думаютъ, что лучшій русскій фельетонъ есть только пѣсни съ чужого голоса, пусть они отказываютъ нашему родному, великолѣпному языку въ его самостоятельномъ, ни отъ кого незаимствованномъ, изъ русской жизни и изъ русской крови истекающемъ остроуміи! Не намъ защищать свое собственное дѣло и указывать на заслуги своихъ товарищей. Мы слишкомъ скромны для этого, мы не признаемъ теоріи взаимнаго восхваленія. Время оправдаетъ русскій фельетонъ и время признаетъ его значеніе, всѣ его артистическія особенности. Пройдутъ года, и русскій человѣкъ съ изумленіемъ увидитъ, до какой степени богатъ и разнообразенъ родной его языкъ, какъ можетъ быть граціозенъ и своеобразно-шутливъ этотъ языкъ, на которомъ, по его прежнему мнѣнію, можно было писать однѣ ученыя сочиненія и повѣсти съ меланхолическимъ окончаніемъ! Мы не имѣемъ остроумія, потому что желаемъ шутить на французскій, англійскій и даже тяжолый нѣмецкій ладъ, но когда мы будемъ собою и захотимъ шутить по своему, сколько простодушія, лукавства, мѣткости, живости, граціи откроемъ мы въ своемъ русскомъ языкѣ! Не изъ Гино и Жанена русскій фельетонистъ долженъ черпать свое остроуміе: онъ пропалъ, если ему вздумается играть словами! Знаете ли вы, гдѣ надо учиться милой, легкой, шутливой фельетонной рѣчи -- у русскихъ дѣтей, у русскаго простого народа, у небольшого числа умныхъ юношей шутливаго характера. Вспомните ваше школьное время, вспомните мѣткія пансіонныя прозвища, на всю жизнь остающіяся за человѣкомъ, забавнѣйшія школьныя исторіи, разсказы, вспоминая о которыхъ, вы до сихъ поръ веселитесь духомъ. Вспомните веселыя сходки и народныя увеселенія, подумайте о языкѣ, какимъ говорятъ простые люди великороссійскихъ губерній, переберите въ памяти народныя присказки и шутливыя легенды, и наконецъ перенеситесь воображеніемъ во времена вашей золотой молодости, въ кружокъ лучшихъ молодыхъ товарищей и друзей сердца, припомните себѣ анекдоты, шутки, остроты и горячіе споры посреди пира или простого собранія, гдѣ одна юность замѣняла вамъ и вино и роскошное угощеніе. Въ этой школѣ учился и я, хотя и не могу рѣшить, съ успѣхомъ или безъ успѣха! Ни Гино, ни Жаненъ, ни Денойе не были мнѣ ни образцами, ни учителями. Но мы отдалились и отъ главнаго вопроса и отъ нашей тэмы. Все это говорилъ я для одного только вывода. Писать русскіе фельетоны мнѣ кажется трудомъ честнымъ, полезнымъ, но неблагодарнымъ. Жить на однихъ фельетонахъ нельзя, и я не намѣренъ плодить числа фельетонистовъ, а оттого и отклоняю ваше обязательное предложеніе. Прощайте покуда -- я спѣшу на литературный вечеръ. Анна Егоровна Брандахлыстова (рожденная Крутильникова) читаетъ намъ свой романъ: "Сочувствіе къ массамъ рода человѣческаго." Ручаюсь вамъ, въ этомъ романѣ не будетъ ничего фельетоннаго. (Уходить.)
Журналистъ (кричитъ ему вслѣдъ раздирающимъ голосомъ). Иванъ Александровичъ! не покидайте меня такъ. Возьмите все, что я имѣю!
(Иванъ Александровичъ быстро надѣваетъ фуражку, и, сѣвъ въ собственную карету, уѣзжаетъ.)
II.
Случай неимовѣрно-фатастическій, но не менѣе того поучительный, или видѣнія въ тоннелѣ Пассажа.
Онъ бываетъ въ тоннелѣ Пассажа! Ему грезятся видѣніи посреди пассажнаго тоннеля! Иванъ Александровичъ, блестящій Иванъ Александровичъ на эитхъ дняхъ посѣтилъ тоннель Пассажа! Вы ли это, петербургскій туристъ? Что скажутъ о васъ юноши, никогда не садящіеся въ театрѣ иначе, какъ въ первомъ ряду, ламы въ валансьенскихъ кружевахъ, получающія мигрень отъ вида пестраго жилета, Евгенъ Холмогоровъ, величавый жрецъ свѣтскости, котораго никто никогда не видалъ въ свѣтѣ (потому что Невскій Проспектъ и опера не составляютъ еще свѣта)? Что васъ понесло въ тоннель Пассажа, гдѣ, посреди дымной атмосферы, горятъ уединенные огоньки, гдѣ продаются подовые пироги и квасъ, гдѣ можно купить за цѣлковый цѣлую библіотеку народныхъ брошюръ, и гдѣ компанія подземныхъ любителей сражается въ кегли, сбросивъ, для легкости, верхнее платье? Что дѣлали вы въ этомъ тоннелѣ, подъ нависшими его сводами, безспорно имѣющими нѣчто редклифское? Можно пробѣжать по Пассажу для шутки, въ компаніи изящныхъ пріятелей, вставивъ стеклышко въ глазъ и убійственно подшучивая надъ каждымъ скромнымъ прохожимъ,-- но что вы дѣлали въ тоннелѣ, мѣстѣ недоступномъ для людей хорошаго тона? Опомнитесь, Иванъ Александровичъ!-- герои, вамъ подобные, никогда не ходятъ въ тоннель Пассажа!