Нѣтъ, мои почтенные почитатели великосвѣтскости, я васъ не слушался никогда и теперь не послушаюсь. Въ тоннелѣ Пассажа я бывалъ часто, ѣлъ тамъ пироги, пилъ тамъ квасъ, покупалъ тамъ портреты великихъ современниковъ, и всегда выносилъ изъ него наблюденія, и не перестану ходить въ тоннель Пассажа! Всѣ ваши насмѣшки не сдѣлаютъ меня щепетильнымъ туристомъ. Холмогоровъ можетъ точить языкъ, говоря, что въ тоннелѣ надо перепрыгивать черезъ трупы убитыхъ путешественниковъ -- такой гиперболѣ никто не придастъ вѣры. Мухояровъ имѣетъ полное право говорить, что изъ всякаго путешествія въ тоннель я возвращаюсь съ синимъ пятномъ подъ глазомъ: отъ его словъ на моемъ лицѣ не окажется фонаря. Точно, въ пріютѣ, такъ часто упоминаемомъ мною, нельзя встрѣтить львовъ и дендическихъ острослововъ, но мнѣ-то что до этого за дѣло? Стыдитесь, господа художники, литераторы и наблюдатели, стыдитесь вашей узкой, щепетильной чопорности! Отъ какихъ милордовъ вы произошли и почему сдѣлались такими недотрогами? Вамъ ли избѣгать тѣхъ мѣстъ, гдѣ люди ходятъ безъ перчатокъ? Званіе артиста даетъ вамъ право бывать вездѣ, и вы сами, вслѣдствіе неразумнаго щегольства, отбрасываете отъ себя это драгоцѣнное право! Міръ передъ нами раскрывается весь, каждый уголокъ Петербурга можетъ поучать васъ и наводить на добрыя мысли, а вы, подобно овцамъ, толпитесь на солнечной сторонѣ Невскаго Проспекта, отвращая лицо отъ жизни съ ея разнообразіемъ! Если уже не для художества, то для вашего собственнаго кармана полезно избирать разныя поприща наблюдательности, сходиться съ бѣдняками, обѣдать въ какомъ нибудь Пекинѣ и вмѣсто французскаго театра сходить иногда въ звѣринецъ Зама! Но васъ не прошибешь этимъ аргументомъ; пока вы еще не промотались до чиста и имѣете кредитъ у Шармера, кто заставитъ насъ пить квасъ вмѣсто шампанскаго и водить пріязнь съ какимъ нибудь добродушнымъ странникомъ въ потертой венгеркѣ! И доведетъ васъ однообразная ваша жизнь до бѣды, и изчезнете вы съ лица Петербурга и, можетъ быть, очутитесь черезъ много лѣтъ, въ такъ презираемомъ вами тоннелѣ Пассажа, но очутитесь въ немъ не туристомъ, а видѣніемъ для нашихъ потомковъ, однимъ изъ тѣхъ видѣній, про которыя я теперь намѣренъ бесѣдовать съ читателемъ!
Едва мерцалъ потухающій газъ, и копоть, и дымъ сигаръ, называемыхъ гаванскими (потому что большое число ихъ расходится въ Галерной Гавани) начинали щекотать глазъ и впиваться въ носъ запоздалымъ посѣтителямъ тоннеля. Продавцы книгъ и гравюръ убрали свой товаръ, пирожныя лавки пустѣли, въ кегляхъ кончилась игра и записные любители этого здороваго упражненія, роспивъ послѣднюю бутылку пива, собирались уходить во свояси. Въ это время вошолъ я въ тоннель, одинъ, преданный художественнымъ думамъ. Мнѣ какъ-то дышалось легко въ этотъ вечеръ, и я былъ расположенъ къ созерцательной жизни. Длинная перспектива слабо озаренныхъ сводовъ казалась мнѣ какой-то старой, задымленной картиной или рисункомъ мрачнаго Пиранезе. Шаги проходящихъ торжественно отдавались посреди тишины, изрѣдка прерываемой говоромъ, началомъ веселаго смѣха, отрывкомъ пѣсни или стукомъ небрежно пущеннаго кегельнаго шара. Я остановился передъ кеглями, думая наблюдать за игрою или познакомиться съ кѣмъ нибудь изъ корифеевъ увеселенія. Но играющіе уже разошлись, какъ было сказано, и передъ пустой бутылкой пива сидѣлъ, склони голову, только одинъ корифей, лицо котораго было мнѣ какъ будто знакомо, а сверхъ того обѣщало много, много по наблюдательной части. Три раза прошолся я по тоннелю и всякой разъ, равняясь съ кеглями, заставалъ интереснаго незнакомца въ одномъ и томъ же положеніи, за пустою бутылкою. Голова ето была склонена на грудь, руки сложены крестомъ, въ блуждающемъ взорѣ свѣтилась какая-то горькая иронія. Поглядѣвъ на кегельнаго игрока въ третій разъ, я хотѣлъ подойти къ нему, но онъ всталъ и пошолъ въ противоположную сторону. Не имѣя силы противиться своей любознательности, я самъ повернулъ круто, повернулъ назадъ и послѣдовалъ за странникомъ, изучая его ростъ, его фигуру, его одежду и всю наружность.
Онъ былъ высокъ ростомъ, строенъ, но осанка его имѣла въ себѣ нѣчто болѣзненное и онъ ступалъ нетвердымъ шагомъ. Одинъ разъ, при встрѣчѣ съ какою-то женщиною, таинственный путникъ вдругъ выпрямился, закинулъ назадъ голову, повернулся вкось и я чуть не вскрикнулъ, такъ сдѣлался онъ въ эту минуту похожъ на одного изъ львовъ, блиставшихъ въ Петербургѣ, лѣтъ восемь тому назадъ,-- короче сказать, на всѣмъ намъ знакомаго въ то время Павла Ильича Бердышова! И подивился сходству и еще пристальнѣе сталъ вглядываться.
"Точно", думалъ я, бродя за незнакомцемъ посреди тлетворнаго полумрака, "это или самъ Бердышовъ или тѣнь Бердышова или существо крайне похожее на Бердышова. Послѣднія двѣ ипотезы правдоподобнѣе. Бердышовъ въ тоннелѣ Пассажа, Бердышовъ за бутылкой пива возлѣ кегель, Бердышовъ въ пальто съ разодраннымъ локтемъ -- этого быть не можетъ! Блестящій Дон-Жуанъ, даже любившій, чтобъ его звали барономъ, человѣкъ, знакомый со всѣмъ высшимъ обществомъ, не надѣнетъ на голову фуражки, и еще какой фуражки -- потертой, замасленной, съ околышемъ изъ галуна, бывшаго когда-то серебрянымъ! Подобной шапки и я даже не надѣну, при всей моей независимости отъ прихотей моды. Фуражку съ околышемъ изъ серебрянаго галуна видѣлъ я только въ "Сомнамбулѣ", въ рукахъ у Тамбурини; можетъ быть она тамъ и нужна, можетъ быть безъ нея не удалась бы арія оі ravviso о luogghi атепі! Но Бердышовъ, Павелъ Ильичъ Бердышовъ, цвѣтъ великосвѣтскости, конечно умретъ скорѣе, нежели надѣнетъ подобную фуражку, хотя бы для смѣха. Уйдемъ отсюда, нечего глядѣть долѣе, глаза мнѣ не хорошо служатъ, я вижу львовъ стараго времени въ тоннелѣ Пассажа. Оно можетъ показаться обиднымъ для львовъ новаго времени. Пассажъ въ эти часы имѣетъ въ себѣ нѣчто чернокнижное. Взглянемъ въ послѣдній разъ на необыкновеннаго странника и уйдемъ изъ Пассажа!"
Едва успѣлъ я сказать самому себѣ эти слова, какъ случилось со мной нѣчто необыкновенное. Обнищавшій странникъ, за которымъ слѣдилъ я такъ тщательно, остановился у газоваго рожка, взглянулъ на меня, сбросилъ съ головы свою жалкую фуражку, провелъ рукою но своимъ рѣдкимъ, непричесаннымъ волосамъ, сдѣлалъ два шага, сталъ передъ моимъ лицомъ и произнесъ съ горькой усмѣшкой: -- "Я знаю, о чемъ вы думаете, Иванъ Александровичъ Ч--р--н--к--въ! Не волнуйтесь по пустому, берегите свое изумленіе до другого раза. Я Павелъ Ильичъ Бердышовъ, бывшій когда-то первымъ львомъ, первостатейнымъ денди, неутомимѣйшимъ Ловеласомъ города Петербурга!"
И онъ залился леденящимъ хохотомъ, кинулъ свою фуражку въ потолокъ, поймалъ ее очень ловко, надѣлъ на бекрень, сдѣлалъ мнѣ шутливый поклонъ... но въ это время я замѣтилъ въ его глазахъ слезы, страшныя слезы униженія и въ конецъ забитой гордости!
Я не могъ найдтись, я не могъ превозмочь изумленія, на устахъ моихъ не было готово ни одной фразы, годной для подобныхъ положеній.-- "Павелъ Ильичъ", могъ я сказать только: "вы здѣсь, вы, въ тоннелѣ Пассажа!"
-- Да, сказалъ мнѣ Бердышовъ глухимъ голосомъ. Я здѣсь, въ тоннелѣ Пассажа, я пилъ пиво, я выигралъ два четвертака въ кегли, и жизнь моя обезпечена до завтрашней ночи! Я васъ помню мальчикомъ, юношей, на вечерахъ у madame Кюнегондъ, вы были влюблены въ Эрмансъ, ея племянницу. Я иногда кивалъ вамъ головой, одинъ разъ я подалъ вамъ два пальца и вы подали мнѣ одинъ, захохотавъ въ лицо. Вамъ тогда было двадцать лѣтъ и весь Петербургъ удивился вашему поведенію. Подать одинъ палецъ Бердышову, передъ которымъ цѣпенѣлъ весь Невскій Проспектъ! Что жь, платите мнѣ теперь за мои прежнія дерзости! Я нищъ, я покрытъ обиднымъ презрѣніемъ, я сидѣлъ въ Долговомъ Отдѣленіи и лилъ кровавыя слезы, я разорилъ нѣсколько честныхъ ремесленниковъ, не имѣя силы платить своихъ долговъ, я жилъ на хлѣбахъ у толстой Нѣмки, и былъ выгнанъ отъ нея съ безчестіемъ, я ходилъ съ тамбуриномъ за шарманкой, я ношу фуражку съ галуномъ, купленную у какого-то гуляки-швейцара. Я скитаюсь въ Пассажѣ, я живу подъ землею, тоннель сдѣлался моей родиной. И пусть бы въ этомъ заведеніи я былъ на правахъ сторожа, буфетчика, маркера, человѣка съ постояннымъ занятіемъ и постояннымъ доходомъ; но нѣтъ, я обратился въ прахъ! Кто приметъ меня, мота и лѣнтяя, на жалованье; кто довѣритъ грошъ человѣку, прожившему сотни тысячъ и, что еще хуже, прожившему свое доброе имя, свою честь и свою гордость! Что жь вы не издѣваетесь надо мною, что жь вы не платите мнѣ смѣхомъ и обидой за мое былое чванство, за мои злыя рѣчи о дорогихъ вамъ людяхъ, за мое хвастовство побѣдами, за мои airs protecteurs, за мои полупоклоны, за мои насмѣшливые взгляды? Я безоруженъ передъ вами, платите мнѣ зломъ за зло и нахальство! Но вы человѣкъ добрый и порядочный, я догадался объ этомъ, когда вы (имѣя двадцать лѣтъ отъ роду) подали мнѣ одинъ палецъ съ обиднымъ смѣхомъ. Отплатите мнѣ теперь другимъ образомъ, съ пользою для молодыхъ людей и львовъ, настоящихъ и будущихъ. Зовите сюда ихъ -- теперь часъ ужина и у Дюссо вы кое-кого найдете. Зовите всѣхъ сюда любоваться на падшаго денди Павла Бердышова, Бердышова, который одному Шармеру былъ долженъ семьдесятъ-двѣ тысячи ассигнаціями! Зовите ихъ сюда, укажите на меня пальцемъ и скажите: "Вотъ что ожидаетъ васъ чрезъ нѣсколько лѣтъ! Наглядитесь на Бердышова, несчастнаго, нищаго, опозореннаго, наглядитесь на него и подумайте о вашей собственной жизни! Вотъ чѣмъ кончаетъ человѣкъ, которому улыбается мысль дивить собою Петербургъ и который имѣетъ глупость приводить эту мысль въ исполненіе! Петербургъ забылъ про Бердышова, а онъ живетъ еще въ подземельи Петербурга и влачитъ свое презрѣнное существованіе между бильярдной залой и кеглями! Идите, Иванъ Александровичъ, идите, отплатите мнѣ за все -- меня щадить нечего. Пусть примѣръ мой спасетъ хотя одного неразумнаго юношу. Не бойтесь убить меня униженіемъ -- униженія не существуетъ для того, кто нѣкогда роскошествовалъ на чужой счетъ, а потомъ ходилъ за шарманкой съ собаками и вертѣлъ бубенъ на пальцѣ. Мстите мнѣ, топчите меня, до меня дошли слухи о вашей ненависти къ львамъ и фатамъ. Падшій левъ передъ вами, наносите ему послѣдній ударъ. Помните, что я когда-то подалъ вамъ, вмѣсто руки, одинъ указательный палецъ!
Слушая эту печальную импровизацію, я чувствовалъ, какъ мнѣ становится горько и жалко.-- "Павелъ Ильичъ", сказалъ я, протянувъ руку несчастному страннику, "года проходятъ и измѣняютъ людей. Нечего вспоминать старое. Нынче жребій вамъ выпалъ, завтра выпадетъ другимъ. Сегодня вы тоскуете и нуждаетесь, черезъ годъ Моторыгинъ или Гриша Вздоржкинъ будутъ лежать на соломѣ. Прошлаго не воротишь, надо пользоваться настоящимъ. Дѣло идетъ къ полночи и желудокъ мой начинаетъ ворчать сердито. Поднимемся на верхъ и отужинаемъ вмѣстѣ. Не думаю, чтобы въ Пассажѣ столъ отличался изяществомъ, но мы тѣмъ не менѣе выпьемъ бутылку вина и вспомнимъ времена нашей молодости, кривую мадамъ Кюнегондъ, чорноглазую Эрмансъ, толстаго гастронома Харина (по послѣднимъ извѣстіямъ онъ сидитъ въ острогѣ) и другихъ спутниковъ нашей прежней, болѣе или менѣе блистательной юности."
Павелъ Ильичъ, ничего не отвѣчая, пожалъ мнѣ обѣ руки, и, отвернувшись, отеръ слезу, навернувшуюся на его лѣвомъ глазѣ.