Мы полнились въ галлерею Пассажа, гдѣ гаснулъ послѣдній рожокъ газа и царствовало мертвое усыпленіе. На поворотѣ въ ресторацію у главнаго входа, Бердышовъ покраснѣлъ немного и сказалъ мнѣ дрожащимъ голосомъ: -- "Иванъ Александрычъ, я отлучусь на одну минуту. И не заставлю себя ждать... Извините меня...
-- Что, что? весело сказалъ я,-- ужь не хотите ли вы церемониться и навострить лыжи? Нѣтъ, нѣтъ, старый другъ, я цѣню сегодняшній вечеръ и не разстанусь съ вами.
Въ это время показался возлѣ насъ какой-то испитой мущина въ грузинскомъ нарядѣ, съ жолтыми откидными рукавами, и кинулъ тревожный взглядъ на моего спутника.
-- Иванъ Александрычъ, сказалъ мнѣ Бердышовъ, передъ вами я не смѣю скрываться. Человѣкъ, котораго мы сейчасъ встрѣтили, товарищъ моего блеска, разоренія и нищеты. Онъ не обѣдалъ и ждетъ меня, чтобъ... У меня есть деньги; послѣ нашего ужина сегодня, я буду сытъ надолго. Пустите меня на минуту, я скажу ему дна слова и отдамъ мой сегодняшній выигрышъ. Вы слыхали про него, это Ванюша Староселовъ.
-- Боже мой! еще видѣніе, еще человѣкъ, котораго я считалъ погибшимъ и похороненнымъ! Ванюша Староселовъ, спортсменъ Петербурга, знатокъ лошадей, обладатель сѣрой четверки, первой въ городѣ, поощритель Лежара и Гверры, герой, не знавшій счета своимъ коляскамъ и кабріолетамъ, бывшій въ Англіи на скачкахъ, платившій за одну собаку по тысячѣ рублей, обладатель коллекціи лошадиныхъ портретовъ, первой въ Россіи! Отчего же онъ одѣтъ черкесомъ или грузиномъ? спросилъ я Бердышова.
-- Когда денегъ нѣтъ, и китайцемъ одѣнешься, отвѣтилъ мой спутникъ. Какой-то армянинъ сходно продалъ свое лишнее платье... не ходить же въ пальто, подбитомъ вѣтромъ! Здѣсь вы найдете не одного Староселова...
-- Зовите, зовите его ужинать съ нами, сказалъ я быстро, и бѣдный Павелъ Ильичъ какъ молнія устремился вслѣдъ за товарищемъ своего паденія и своихъ страданій.
Черезъ минуту оба друга показались вблизи отъ меня, посреди тусклаго освѣщенія галлереи. Староселовъ всегда отличался бойкостью характера; какъ спортсменъ, онъ привыкъ бывать на конѣ и подъ конемъ, а оттого онъ, по видимому, сносилъ свою долю спокойнѣе Павла Ильича. Онъ подошолъ ко мнѣ съ радостнымъ крикомъ, оглядѣлъ свой пестрый, замасленный восточный нарядъ и пожавъ мою руку, громко продекламировалъ стихи изъ одного очень извѣстнаго и очень любимаго мной поэта:
И я ходилъ въ бѣльѣ голландскомъ,
И я обѣдалъ у Дюм е,