Евгенъ Холмогоровъ (съ превеликой злобой). Василій Игнатьевичъ, обрати вниманіе на Ч--р--к--ж--ва. Наконецъ, приходитъ пора положить предѣлъ его дерзостнымъ неистовствамъ. Если и хорошій тонъ служитъ пищею его циническимъ шуткамъ, то что же послѣ этого неприкосновенно на свѣтѣ? Замѣть, что его въ настоящую минуту веселитъ и забавляетъ то, о чемъ мы говоримъ съ досадой и сокрушеніемъ сердца! Онъ радуется тому, что Антонъ Борисычъ и Ида Богдановна послужили предметомъ для шалостей, дикаго поведенія и прочихъ ужасовъ со стороны лицъ, считающихъ себя поэтами, художниками, свѣтилами науки! Да развѣ изящество въ жизни не первая изо всѣхъ наукъ, развѣ въ джентльменскомъ обращеніи не кроется своей высшей и великой поэзіи! Ему весело, онъ радуется! Чего и ждать отъ человѣка, нечаянно объявившаго, что онъ носитъ теплыя фуражки, обѣдаетъ въ три часа, спитъ послѣ обѣда, и пьетъ квасъ! Онъ бываетъ въ тоннелѣ Пассажа, читателю совѣтуетъ обѣдать въ загородномъ трактирѣ Мадагаскаръ; онъ смѣло поднимаетъ знамя дурного тона, а насъ, его вѣчныхъ противниковъ, открыто предаетъ посмѣянію! Пусть бы онъ погибалъ самъ, пусть бы онъ одинъ гулялъ по Невскому съ уродами въ медвѣжьихъ шубахъ!...
Иванъ Александровичъ. Да какъ же одному гулять съ уродами въ медвѣжьихъ шубахъ? (Улыбаясь кротко.) Ты очень свирѣпъ, Евгенъ, и оттого городишь безсмыслицу.
Евгенъ Холмогоровъ. Одному изо всего твоего круга, разумѣю я. Дѣлай одинъ все, что хочешь, мы давно отъ тебя отступились. Но за что сбиваешь ты людей молодыхъ, даровитыхъ и еще недавно понимавшихъ законы хорошаго тона? Благодаря твоимъ гнуснымъ парадоксамъ, Илья Иванычъ сталъ заказывать платье у какого-то Тупорылова; художникъ Оленинскій, привлекательный юноша, позволилъ себѣ отобѣдать у Палкина, Пайковъ ѣздитъ въ оперу въ чорныхъ перчаткахъ, даже Моторыгинъ является на вечера не во фракѣ, а въ сюртукѣ...
Иванъ Александровичъ. Моторыгину Шармеръ отказалъ въ кредитѣ.
Евгенъ Холмогоровъ. Да, и ты злобно радуешься этому, и сдержанный хохотъ клокочетъ въ твоей груди, и ты своимъ копытомъ наносишь удары падшему льву, благородному джентльмену, достойному лучшей участи! Но мы отбились отъ самаго вопроса. въ чемъ дѣло? Люди блестящіе, высокіе по тону, тонко развитыя дамы изъявили другу нашему Василію Игнатьичу желаніе поглядѣть на нѣкоторыхъ писателей и художниковъ, находящихся съ нимъ въ дружбѣ. Что сказала ему Ида Борисовна, женщина, никогда не носившая ничего, кромѣ древнихъ валансьенскихъ кружевъ?-- Позовите когда-нибудь Оленинскаго и Пайкова, о которыхъ стали говорить въ свѣтѣ". "Да еще кого-нибудь изъ артистовъ", прибавилъ Антонъ Борисовичъ. "Et faites les causer" {Заставьте ихъ говорить.}, прибавила Дарья Савельевна.
Иванъ Александровичъ. Et faites les danser {Заставьте ихъ танцевать.}, прибавилъ бы и я отъ себя.
Евгенъ Холмогоровъ. Твои остроты давно мнѣ противны. Василій Игнатьичъ радушно принялъ приглашеніе и увѣдомилъ твоихъ пріятелей, и тебя между прочимъ. Вмѣсто того, чтобъ радоваться и гордиться вниманіемъ блестящаго общества, вы отвѣчали однѣми шутками. Полгода прошло, и вы не могли назначить дня Василью Игнатьичу. Для презрѣннаго вечера въ среднемъ кругу, для Лызгачовскаго собранія, для пріѣзда въ Петербургъ Буйновидова, для имянинъ Халдѣева жены (я видалъ ее недавно съ поддѣльными кружевами на воротникѣ!), вы пренебрегали лицами блестящими, ароматомъ нашего общества! Наконецъ Василій Игнатьичъ назначилъ день, и половина васъ не пріѣхала, и ты самъ явился въ два часа ночи! И лучше было бы когда бы ни кто не пріѣхалъ. Антонъ Борисычъ, Сергій Юрьевичъ {У Холмогорова есть одна странность -- про людей, носящихъ имя Сергѣя, если они люди простые, онъ говоритъ Сергѣй Иванычъ, Сергѣй Петровичъ, Сергѣй Пигусовъ; но если дѣло идетъ о человѣкѣ очень богатомъ и хорошаго тона, Евгенъ выражается -- Сергій Юрьевичъ, Сергій Борисовичъ. Какъ иногда человѣкъ бываетъ тонокъ!}, дамы всѣ уже давно собрались, а ни одного художника, ни одною литератора не явилось до двѣнадцати часовъ. Наконецъ пришла вся ватага, гуртомъ -- и въ какомъ видѣ! безъ перчатокъ, въ пестрыхъ жилетахъ; у Лызгачова былъ фракъ съ узкими рукавами. А поведеніе каждаго, а рѣчи, а дикій видъ! тьфу! тьфу! противно говорить объ этомъ! Осмѣлишься ли ты утверждать, что во всемъ этомъ не имѣлось ничего школьническаго, злого, преднамѣреннаго? Еслибъ эти люди были всегда дики и дурно одѣты, я бы не обвинилъ ихъ; но мнѣ извѣстно, у кого Антопофаговъ заказываетъ свое платье. Я знаю, что у Лызгачова есть хорошій фракъ. Я знаю, что Оленинскій не носитъ замшевыхъ перчатокъ, но снимаетъ со свѣчи пальцами. Я знаю, что Пайковъ хорошо говоритъ по французски; для чего онъ сегодня говорилъ же вмѣсто moi и объявилъ, что его logement est très fromage, сообщая, что кабинетъ его квартиры сыръ? Въ такомъ поведеніи есть нѣчто преднамѣренное и школьническое: станешь ли гы отвергать это, Иванъ Александрычъ?
Иванъ Александровичъ. Никакъ не стану, достолюбезный Евгенъ.
Евгенъ Холмогоровъ. И что вся пьеса была придумана заранѣе?
Иванъ Александровичъ. И что даже я самъ ее придумалъ.