Василій Игнатьевичъ. Да, да, онъ меня зарѣзалъ!
Иванъ Александровичъ. И Лызгачовъ не сказалъ ни одной остроты?
Василій Игнатьевичъ. Напротивъ, онъ все говорилъ о политеизмѣ Пелазговъ -- чепуху адскую!
Евгенъ Холмогоровъ. Скверный тонъ! презрѣнное школьничество!
Иванъ Александровичъ. И Миша Оленинскій снялъ со свѣчи пальцами?
Василій Игнатьевичъ. Это было всего ужаснѣе! Миша полюбился всѣмъ дамамъ. Вообще въ этотъ вечеръ онъ былъ милъ и рѣзовъ какъ ребенокъ, рисовалъ каррикатуры, вспоминалъ Италію. Я за него радовался; но онъ вдругъ опомнился, закусилъ губы, пересталъ говорить и снялъ со свѣчи пальцами!
Иванъ Александровичъ. О! о! о!
Василій Игнатьевичъ. Прибавь къ этому, что онъ пришолъ въ замшевыхъ перчаткахъ безъ одного пальца!
Евгенъ Холмогоровъ. Это злая насмѣшка, обида хозяину дома!
Иванъ Александровичъ. А учоный Пайковъ взялъ себѣ на тарелку цѣлаго тетерева. (Хохочетъ такъ, что окна начинаютъ дребезжатъ въ салонѣ).