Иванъ Александровичъ. И очень хорошіе. Успокойся, Евгенъ, отстегни пуговки твоей батистовой сорочки.
Василій Игнатьевичъ (съ кроткимъ видомъ слушавшій весь предыдущій разговоръ). Иванъ Александровичъ, при всей моей любви къ тебѣ, и къ нашимъ дорогимъ пріятелемъ, я не могу не сказать тебѣ одного грустнаго слова. Въ теченіе нынѣшняго года вы огорчаете меня второй разъ, во второй разъ изощряете вы надо мною ваше безжалостное остроуміе. Положимъ, что въ тотъ разъ, когда вы подмѣнили у меня всѣ карточки съ громкими именами и насыпали въ мою вазу вопіющихъ билетовъ на пиковыхъ тузахъ, я самъ далъ поводъ къ шуткѣ. Я дѣйствительно увлекался жалкимъ тщеславіемъ и первый въ томъ созваюся. Но этотъ разъ вся вина моя заключалась въ добромъ намѣреніи, этотъ разъ я не сдѣлалъ ничего неправильнаго или несовмѣстнаго съ нашей дружбой. Сказать ли тебѣ все? я даже ожидалъ благотворныхъ результатовъ отъ сегодняшняго раута. Кругъ умныхъ и изящныхъ людей, воспитанныхъ на чужестранномъ языкѣ, столько лѣтъ почти не знавшій о существованіи родного искусства, русской науки, отечественной словесности, съ нѣкоторыхъ поръ начинаетъ сочувствовать всему своему, цѣнить произведенія русскихъ умовъ и русскихъ художниковъ. Повсюду разлито вниманіе къ отечественнымъ талантамъ, но полезнаго, прочнаго сближенія моихъ друзей съ артистическимъ кругомъ еще пока не произошло. Мнѣ хотѣлось, по мѣрѣ слабыхъ силъ моихъ, начать это сближеніе, положить начало тому благотворному вліянію таланта и блеска, которое должно принести столько пользы и нашему свѣту, и нашему искусству.
Иванъ Александровичъ. Мысль благородная и совершенно достойная тебя, нашъ милый хозяинъ.
Василій Игнатьевичъ. Что же вышло изъ идеи, которую и столько времени лелѣялъ втайнѣ, которой ты самъ отдаешь должную справедливость? Когда мужчины и дамы, о которыхъ упоминалъ я, пожелали сойтись съ тобой и твоимъ кругомъ, чѣмъ отвѣчали вы на такое желаніе, кромѣ шутокъ и насмѣшекъ? За три мѣсяца до этого дня вы сочиняли каррикатурныя программы вечера, и "раутъ у Васильи Игнатьевича" сталъ предметомъ безграничнаго школьничества. Оленинскій, не видавши еще Дарьи Савельевны, изобразилъ ее въ пятидесяти каррикатурахъ! "Какъ ты думаешь, говорилъ Лызгачовъ, не надобно ли мнѣ будетъ войти въ гостиную, прыгая на одной ногѣ?" -- "Ты не заставишь насъ плясать качучу"? спрашивалъ Пайковъ. Ты самъ, Иванъ Александровичъ, собирался привести Копернаумова, одѣтаго медвѣдемъ, на веревкѣ. Вотъ какъ встрѣтили вы знакъ вниманія со стороны читателей и почитателей вашихъ, вотъ какими выходками отвѣтили вы на мое доброе намѣреніе, вотъ съ какими предубѣжденіями явились вы въ собраніе мужчинъ и женщинъ, желавшихъ оцѣнить васъ полюбить васъ, искренно сойтись съ вами.
Евгенъ Холмогоровъ. Открыть вамъ святилище изящнаго тона, ввести насъ во храмъ великосвѣтскости, извлечь васъ изъ нѣдръ свѣтскаго невѣжества.
Иванъ Александровичъ. Полно такъ ли, Василій Игнатьичъ? полно такъ ли, величавый Евгенъ, жрецъ великосвѣтскій! Точно ли Ида Борисовна, Антонъ Борисовичъ и tutti quanti, друзья Василья Игнатьича, желали обласкать друзей Ивана Ч--р--к--ж--ва? Точно ли эти дамы и кавалеры хотѣли честно и радушно сблизиться съ нашимъ артистическимъ кругомъ? "Faites les causer", сказала одна изъ пріятельницъ хозяина, и я не безъ основанія замѣтилъ, что эта фраза и фраза "faites les danser" чуть ли не одно и то же. На этой фразѣ faites les causer я строю рядъ силлогизмовъ, а за ними окончательный вывода, такого рода: -- Василій Игнатьичъ имѣлъ благое намѣреніе, но его блестящіе друзья шли по другому пути. Не сочувствіе къ русскому искусству, а минутная мода привлекла ихъ на этотъ раутъ, не честныхъ поэтовъ, а забавныхъ болтуновъ жаждали они видѣть, не съ образованными дѣятелями, а съ каррикатурпыми медвѣдями ожидали они сойдтись на вечерѣ у Василія Игнатьича! "On les а servi selon leur souhait" {Чего хотѣли, тѣмъ ихъ и попотчивали.}, скажу я на любимомъ языкѣ Антона Борисыча и Дарьи Савельевны. Они хотѣли тэмы для завтрашняго разговора -- мы имъ дали эту тэму; они желали окинуть насъ величавымъ взглядомъ -- мы выдержали этотъ взглядъ; они готовились признать насъ уродами и чудаками -- мы явились передъ ними какъ чудаки и уроды. Ты знаешь, Василій Игнатьичъ, что я имѣю денежные счеты съ Дарьей Савельевной и оттого къ ней близокъ. Вотъ что слышалъ я у нея въ гостиной: -- "Я скоро погляжу на вашихъ друзей, m-r Ч--р--к--ж--въ, dites leur de ne pas... скажите имъ, чтобъ они не конфузились". Вотъ-съ какого рода слова слышалъ я своими ушами отъ женщины, и женщины не глупой, но извращенной чужестраннымъ воспитаніемъ и преданіями изящнаго тона! Элегантная Дарья Савельевна изволитъ думать, что первые русскіе художники и первые русскіе прозаики сконфузятся, взглянувъ на ея свѣтлыя очи, сконфузятся, потеряются и перестанутъ быть занимательными! Чего ждать отъ особы, позволившей себѣ подобную выходку, предъ которой блѣднѣютъ сегодняшнія выходки Лызгачова и поступокъ Пайкова, взявшаго цѣлаго тетерева съ блюда? Такими выходками не привлечешь къ себѣ артистическаго круга, который всегда гордъ и долженъ быть гордъ, потому-что, по словамъ великаго поэта: "служенье музъ не терпитъ суеты!" такихъ рѣчей не говорятъ, имѣя добрую мысль въ сердцѣ. Послѣ такихъ рѣчей трудно сходиться людямъ. Такъ не сближаются съ людьми, насъ занимающими. Я знаю, что общество твоихъ друзей обращается къ изученію всего отечественнаго, я вѣрю, что оно скоро будетъ дорожить поэтами и артистами, и соглашаюсь, что въ немъ горитъ много патріотическаго сочувствія къ роднымъ талантамъ. Но дайте же этому сочувствію правильно развиться, дайте ему сознать себя, дайте ему сдѣлаться отличительною чертою блестящаго общества -- и тогда вѣрьте, сближеніе между артистами и вами произойдетъ само собою. Усиліемъ и хлопотами, въ родѣ хлопотъ добраго Василія Игнатьевича, вы ничего не сдѣлаете въ этомъ дѣлѣ. Припомните событія вашей жизни и скажите мнѣ -- удавались ли вамъ когда-нибудь знакомства, подготовляемыя пріятелями! Подобнаго рода связи никогда не ведутъ къ прочной дружбѣ -- для дружбы необходимо, чтобъ люди сошлись безсознательно, полюбили одинъ другого невзначай, не давая себѣ отчота въ своихъ чувствахъ. Браки чрезъ посредство свахъ и услужливыхъ любительницъ подобнаго дѣла бываютъ ли когда удачны? Не лучшая ли любовь та, которая приходитъ сама собой, безъ толковъ и приготовленій? На сегодняшнемъ раутѣ Василій Игнатьичъ разыгралъ роль милой и доброй старушки, усиливавшейся сблизить между собой незнакомое юношество и побудить его къ заключенію брачныхъ союзовъ; идея была хороша, но гости не полюбились другъ другу, разъѣхались въ мрачномъ молчаніи и за воротами дома стали потѣшаться надъ своими новыми знакомцами. Оставьте же ихъ однихъ: а дружба и сближеніе произойдутъ сами, когда явится въ нихъ потребность. Взаимныя уступки будутъ когда нибудь сдѣланы, блестящіе друзья хозяина перестанутъ глядѣть меценатами, а Пайковъ и пріятели Пайкова, убѣдившись въ этомъ, оставятъ часть своей язвительной гордости.
Евгенъ Холмогоровъ. Такъ жди же этого, а до тѣхъ поръ прозябай вдали отъ людей хорошаго тона, ѣзди въ тотъ кругъ, гдѣ горятъ сальныя свѣчи и гдѣ мужчины затягиваются послѣ контрданса Жуковскимъ табакомъ.
Иванъ Алексадровіічъ. Чтожь дѣлать, любезный Евгенъ -- если мы съ тобой родились между людьми дурного тона, незачѣмъ и покидать намъ круга, къ которому принадлежимъ мы оба. Не морщись такъ строптиво, мой добрый друидъ великосвѣтскости, не кидай на меня пепелящихъ взглядовъ, ты самъ хорошо знаешь, что и я, и ты, и любезный Василій Игнатьичъ, всѣ мы трое -- лица средняго круга, такъ немилосердо тобой осуждаемаго.
Евгенъ Холмогоровъ. Я не могу перенести этой послѣдней дерзости! Ты за наслажденіе считаешь оскорблять меня каждую минуту!
Иванъ Александровичъ. Ты самъ себя оскорбляешь, Евгенъ, хуля и позоря тотъ кругъ, въ которомъ ты живешь и существуешь. Проснись, опомнись и взгляни вокругъ себя. Прошло и не вернется то время, когда считалось похвальнымъ дѣломъ позорить человѣка за то, что онъ одѣвается небогато! Прошло то время, когда всякій фешіонебльный бумагомаратель долгомъ считалъ пускать свое словцо противъ средняго круга, осмѣивать балы средняго круга, острить свое тупое остроуміе надъ тѣмъ классомъ людей, который стоитъ почтенія, какъ и всѣ классы, да сверхъ того еще намъ родной по происхожденію. Я не осуждаю блестящаго общества, передъ которымъ ты благоговѣешь, въ немъ множество добрыхъ сторонъ, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы мы имѣли право осуждать все къ нему не подходящее. На что станемъ мы забывать, что кругъ людей, въ которомъ мы родились, далъ намъ воспитаніе, представилъ первые предметы для развивающейся нашей наблюдательности, далъ намъ наставниковъ и начальниковъ, милыхъ женщинъ и друзей всей жизни? Средній кругъ (не пыхти, Евгенъ, я разумѣю образованную часть средняго круга) первый привѣтствовалъ наши начинанія, первый прочолъ наши юношескія статьи, первый сказалъ намъ слово поощреніи, первый пошолъ къ намъ на встрѣчу со словомъ привѣтствія. Для людей, которыхъ ты зовешь людьми дурного тона, имя русскаго писателя есть домашнее слово (а household word), для нихъ каждое изданіе на русскомъ языкѣ кажется вещью почтенною. Боже сохрани меня, отдавая справедливость однимъ людямъ, отзываться пристрастно о блестящемъ, элегантномъ кругѣ Иды Богдановны и Антона Борисыча! Люди тѣ же, и любовь та же, и добро то же, но воспитаніе различно въ двухъ кругахъ, а отъ воспитанія происходитъ и разница въ остальномъ. У твоихъ друзей, мало знающихъ русскій языкъ, нѣтъ успѣха русскому писателю; тамъ, гдѣ читаютъ Поль-Феваля и слушаютъ разсказы піаниста-туриста Шнупфеніуса, ни Пушкина, ни Гоголя не могутъ любить всей душою. Тамъ, гдѣ наши имена едва извѣстны, тамъ, гдѣ изо всѣхъ нашихъ произведеній не прочитано и десятой доли, мы еще не можемъ найти дружескаго, теплаго привѣта, того привѣта, послѣ котораго остается гостю положить свою шляпу, кинуть въ нее свои перчатки и бросивши якорь въ любезной гостиной, навсегда стать въ ней свободнымъ домашнимъ человѣкомъ. Входя въ салонъ Антона Борисыча или Иды Богдановны, каждый изъ насъ является не другомъ и гостемъ, имѣющимъ право сидѣть, болтать, молчать, задумываться или ничего не дѣлать, онъ входитъ въ нее актеромъ и импровизаторомъ расточительно-острыхъ словъ, произносителемъ умныхъ рѣчей, фразеромъ но неволѣ, ищемъ еще мало извѣстнымъ и оттого обязаннымъ блистательно ознаменовать часъ своего приходя. "Il doit payer son écot {Онъ долженъ заплатить за свое мѣсто.}," скажу я съ Моторыгинымъ, который, впрочемъ, нигдѣ не любитъ платить своего écot. А между-тѣмъ этотъ обычай платить свой écot остроуміемъ и блестящимъ разговоромъ никогда не ведетъ ни къ тому, ни къ другому. Подъ вліяніемъ этого обычая, сосредоточенный человѣкъ дѣлается застѣнчивымъ, застѣнчивый нѣмѣетъ, а собесѣдникъ, дѣйствительно остроумный, является въ фальшивомъ свѣтѣ. Его бойкая рѣчь становится изысканною, его французскій языкъ перефранцуживается непомѣрно, его сравненія становятся неестественными, его шутки лишаются всей соли.