Евгенъ Холмогоровъ. То есть, ты хочешь сказать, что и тебѣ, и Оленинскому, и Пайкову весело лишь тамъ, гдѣ вамъ поклоняются. и гдѣ, чуть вы раскроете наши уста, публика уже заранѣе плаваетъ въ наслажденіи? Отъ этого-то ты и пустился въ лиризмъ по-поводу людей дурного тона. Нѣтъ, Иванъ Александровичъ, талантъ обязываетъ столько же, сколько, напримѣръ, богатство и происхожденіе. Тебѣ не нравится, что Пайковъ и Оленинскій, входя въ гостиную отличнаго тона, обязаны думать о гостяхъ, о хозяевахъ и о томъ, чтобы говорить дѣльно. Тебя оскорбляетъ мысль, что эти великіе люди, маляръ и писака, не имѣютъ права быть какъ дома въ элегантныхъ собраніяхъ.
Иванъ Александровичъ. Стой, стой, стой, Евгенъ, наконецъ мы договорились до того, до чего я давно хотѣлъ съ тобою договориться. Пайковъ и Оленинскій, писака и маляръ, по твоему мѣткому выраженію, наконецъ принесены тобою въ жертву блестящему тону. Въ этомъ ты поступилъ логично и я намѣренъ отвѣчать съ неменьшей логикою. Перенесись же, о Евгенъ Холмогоровъ, за пять лѣтъ назадъ, въ періодъ нашей обоюдной молодости, въ періодъ нашихъ прогулокъ по холмамъ Парголова, и нашихъ споровъ о вѣковыхъ законахъ искусства. Ты въ то время писалъ свою драму "Катонъ Утическій", остановившуюся на второмъ явленіи. Какъ ты думаешь, что сказалъ бы ты, въ тотъ періодъ юношества и поэзіи, еслибъ какой-нибудь щеголь, изъ пріѣзжихъ на дачу, поровнявшись съ нами, вдругъ бы выпустилъ такое слово: Оленинскій маляръ, а Пайковъ писака! Какимъ жестокимъ словомъ, поразилъ бы ты дерзкаго фата, осмѣлившагося сказать непочтительное слово о двухъ твоихъ товарищахъ? Съ какой гнѣвною рѣчью накинулся бы ты на него, какимъ страшнымъ голосомъ произнесъ бы ты: "Вы не уважаете искусства, милостивый государь, вы дерзкій мальчишка, государь мой, вы нелѣпый и зловредный уродъ, когда осмѣливаетесь отзываться такимъ образомъ объ отечественныхъ талантахъ!" Вотъ что сказалъ бы ты, Евгенъ, за пять лѣтъ назадъ, тому, кто произнесъ бы презрительное слово о русскомъ художникѣ и о русскомъ писателѣ! А теперь ты самъ говоришь презрительно-дерзкое слово, за которое еще недавно былъ готовъ въ прахъ разгромить каждаго неуча! Что привело тебя къ этому печальному положенію? Нельзя безнаказанно пренебрегать тѣмъ кругомъ, въ который судьба насъ поставила. Непримѣтнымъ и какъ будто гладкимъ путемъ дошолъ ты до того, надъ чѣмъ когда-то самъ потѣшался, до отрицанія всего умнаго и талантливаго, до сумрачной, худо скрытой вражды къ даровитымъ людямъ, до пустого щегольства, сноснаго въ однихъ двадцатилѣтнихъ мальчикахъ, до расторженія дружескихъ связей и до отчаянной скуки, которая тебя тяготитъ и съ каждымъ годомъ будетъ тяготить еще сильнѣе. Нельзя служить двумъ господамъ, и имѣя умную голову на плечахъ, заниматься чужими сапогами, чужими кружевами и чужимъ костюмомъ. А что у тебя на плечахъ не глупая голова -- въ этомъ мы всѣ увѣрены. Однако, о боги! уже пятый часъ ночи! (Стремительно уходитъ.)
Евгенъ Холмогоровъ. Однако повременамъ этотъ человѣкъ дѣльно говоритъ! Но зачѣмъ приходитъ онъ въ оперу съ преогромной афишей, въ которую смотритъ поминутно? Если уже и это не дурной тонъ, то я ничего не понимаю въ этомъ дѣлѣ!
VII.
Плачъ Ивана Александровича по знаменитой своей шубѣ, одной изъ безобразнѣйшихъ во всемъ Петербургѣ.
(Лирическое посланіе къ Буйновидову.)
Къ тебѣ, о Буйновидовъ, какъ къ обладателю шубы, безспорно самой отвратительной во всей столицѣ, обращаю я къ первому голосъ мой изъ глубины души, стѣсненной кручиною. Плачь, пустынный мизантропъ, Буйновидовъ, плачьте всѣ, друзья мои, владѣющіе гнусными мѣховыми хламидами нумера перваго, втораго, третьяго, четвертаго, пятаго, шестого и такъ далѣе! Плачь и ты отсутствующій Антоновичъ, знаменитый своимъ енотомъ, Антоновичъ, самъ говорящій про себя, въ часъ надѣванія шубъ: -- mes amis, jài l'air d'un filou, j'ai la figure d'un escarpe! {Я похожъ на разбойника} Плачьте, Пайковъ, Брандахлыстовъ, Халдѣевъ, Копернаумовъ и всѣ прочіе! великолѣпной енотовой шубы подъ нумеромъ третьимъ уже не существуетъ! Я лишился своей шубы и на мѣсто ея ношу на плечахъ какіе-то дивные мѣха, отливающіеся голубымъ цвѣтомъ, грѣющіе отлично, но неспособные замѣнить моей буро-жолтой шубы, мѣстами походившей на старую жолтую перчатку, Жена моя лишила меня шубы и купила мнѣ новую, думая, что этимъ совершила великое дѣло, обрадовала меня въ конецъ, доказала свою преданность, явилась моимъ заботливымъ другомъ. О, какія горькія слезы заструились по моимъ щекамъ въ тотъ часъ, когда она, плѣнительно закусивъ свои полныя розовыя губки, лукаво сказала: "съ тобой стыдно ѣздить по улицамъ; вотъ тобѣ новая шуба, а старую никто не взялъ и даромъ,-- я велѣла ее выбросить!" Выбросить мою шубу, товарища лучшихъ лѣтъ моей жизни, шубу, облекавшую меня въ точеніе десяти лѣтъ, шубу, которая, еслибъ заговорила, могла бы разсказать событія неправдоподобнѣйшія, изумительнѣйшія, романическія до крайности, поэтическія, странныя, нелѣпо-вопіющія событія! Что же послѣ этого можетъ назваться прочнымъ на свѣтѣ? Бчему приведетъ человѣка и любовь, и наука, и дружба, всѣ жизненные его якори -- если шуба, выбрасывается на улицу, какъ нѣкое отребіе! Боже, Боже мой, да на чтоже послѣ этого можно положиться въ подлунномъ мірѣ? Шуба моя выкинута на улицу и можетъ быть служатъ гдѣ нибудь полостью поломанныхъ саней. Шуба, сопутствовавшая мнѣ во всѣхъ странствованіяхъ, видавшая снѣга Эльборуса и слушавшая соловьевъ Тульской Губерніи, столь знаменитой соловьями, уже больше не будетъ сопутствововать мнѣ въ моихъ поѣздкахъ. Нѣтъ на свѣтѣ ничего твердаго, нѣтъ на немъ ничего постояннаго! Не мечта ли, не сонъ ли все то, что вокругъ насъ совершается? Можетъ быть надо мной подшутили, можетъ быть черезъ три минуты, человѣкъ мой. отворяя сѣни и выпуская меня на улицу, наброситъ мнѣ на плеча мою драгоцѣнную старую хламиду, ту хламиду, съ которой все существо мое давно сроднилось? Но нѣтъ, онъ этого не сдѣлаетъ. Перестанемъ льстить себя тщетными надеждами! Приготовимся смѣло взглянуть въ лицо горю. Приготовимся твердо перенести испытаніе. Нѣтъ болѣе у Ч--р--к--ж--к--ва его старой шубы, Ивану Александровичу не надѣвать ее болѣе на свои плеча. Что же, попробуемъ прожить и безъ старой шубы. Противъ факта совершившагося безплодны всѣ споры!
Такъ, нечего спорить и незачѣмъ свирѣпѣть духомъ, но изъ эгого еще не слѣдуетъ, чтобъ я сдѣлала забывчивымъ человѣкомъ, попралъ всѣ поэтическія воспоминанія, съ моей старой шубою сопряженныя! Нѣтъ, Буйновидовъ, на воспоминаніяхъ этихъ я остановлюсь съ сладкимъ замираніемъ сердца! Богъ одинъ еще знаетъ, чѣмъ будетъ ознаменована новая шуба въ моей жизни, а старая уже свершила свое великолѣпное назначеніе! Новая шуба еще можетъ прославиться, а старая уже давно прославилась,-- новая еще можетъ принести съ собою радости, веселье, покой духа, а старая уже принесла все это. Poвнo десять лѣтъ эта старая шуба, мой неизмѣнный товарищъ, дѣлила всѣ событія жизни полной, разнообразной, счастливой, вполнѣ счастливой, а про какую шубу можно сказать то же самое? Сколько разъ, въ теченіе этихъ десяти лѣтъ, я ее надѣвалъ, весело напѣвая, кутался въ нее, мечтая о радостяхъ настоящихъ и будущихъ, сбрасывалъ ее въ сѣняхъ любимыхъ мною домовъ и снова надѣвая ее, говорилъ самому себѣ: "День мой прошелъ не напрасно, я доволенъ моимъ вечеромъ!" Кто говоритъ, были дни и не столь радостные -- не разъ случалось мнѣ, въ моемъ жолто-буромъ енотѣ, идти за гробомъ дорогого пріятеля, уѣзжать отъ кокетки, покрывшей меня позоромъ, ѣхать на встрѣчу къ своему недругу, или послѣ послѣдняго "прощай", навсегда удаляться отъ любимой женщины. Что же дѣлать, жизнь безъ тѣней есть глупая китайская картина, милая развѣ для одного собирателя рѣдкостей! Если подъ носомъ портрета оказывается чорное пятно тѣни, нельзя относить этого пятна въ другое мѣсто, какъ совѣтовалъ нѣкто художнику Черткову въ "Портретѣ" Гоголя! Были тѣни и въ моей жизни, и не всегда надѣвалъ я свою старую шубу, весело напѣвая, но отъ этого вытертая шуба не утратила своей поэзіи! Не помня зла, воздадимъ же судьбѣ нашей за благо! А блага на мою долю и на долю моей шубы выпало гораздо болѣе, нежели печалей. Не говоря о собственныхъ, частныхъ моихъ радостяхъ, вся моя литературная дѣятельность (говоря слогомъ восточныхъ поэтовъ) совершалась подъ тѣнью моей знаменитой старой шубы! Она сопровождала меня въ моемъ сантиментальномъ путешествіи по петербургскимъ дачамъ; въ передней великой писательницы, Анны Егоровны Крутильниковой, она висѣла на ясеневой вѣшалкѣ, и всякой новый посѣтитель литературнаго вечера, кинувши на нее любопытный взглядъ, говорилъ тихимъ голосомъ: "вонъ шуба Ивана Александровича!" Кто не зналъ шубы Ивана Александровича, господа поэты, прозаики, редакторы, издатели, критики, фельетонисты и фешенебльные дилетанты словесности? Развѣ она не окропилась теплыми слезами мудраго Антропофагова, когда-то собиравшагося поразить меня кинжаломъ, а потомъ ставшаго моимъ вѣрнымъ другомъ, примирившагося со мною съ пролитіемъ слезъ, о которыхъ сейчасъ говорилось? Развѣ за капюшонъ этой шубы не держался блестящій піанистъ Троммельсфефферъ, умоляя меня замолвить словечко объ его талантѣ и о его дружбѣ съ высшимъ обществомъ? Сколько разъ, смѣю сказать, спасала она меня отъ смертной опасности,-- да, мои читатели, не однажды былъ я спасенъ отъ смертной опасности моею толстою, старою шубою! Два года тому назадъ, въ Москвѣ, когда извощичьи лошади, неизвѣстно изъ какой причины, взбѣсились, понесли меня по Страстному Бульвару и сокрушили коляску, причемъ былъ я выкинутъ на мерзлую землю,-- по какой причинѣ я всталъ, встряхнулся, почувствовалъ себя цѣлымъ, весело перевелъ духъ и устремился на помощь къ своему возницѣ? я упалъ на шубу будто на тюфякъ и даже падая, чувствовалъ себя совершенно покойнымъ. А помнишь ли, Буйновидовъ, какъ, въ періодъ нашей юности, послѣ ужина у Лызгачова, мы двое приняли окно сѣней за дверь и вылетѣли на камни съ высоты двухъ аршинъ слишкомъ? Я упалъ на свою шубу, ты на меня, и мы весело встали и даже приключеніе показалось намъ крайне забавнымъ. А въ тотъ же періодъ, когда мы, имѣя при себѣ Копернаумова и направляясь въ квартиру m-lle Эрмансъ, ошибкой попали на какой-то чердакъ, откуда неслись крики незнакомой ликующей компаній -- развѣ малую услугу оказала намъ моя шуба? Вѣроятно, принимая насъ трехъ за кредиторовъ или за друзей строгаго домохозяина, одинъ изъ гулякъ воскликнувъ: "Не подходить! стуломъ голову раскрою!" пустилъ въ насъ тяжолымъ дубовымъ табуретомъ. Табуретъ, ударившись въ мою шубу, отлетѣлъ прочь, будто копье Гектора отъ щита, скованнаго Гефестомъ. Не чувствуя нималѣйшаго ушиба, я пошолъ впередъ, и скоро компанія гулякъ, сдѣлавшая намъ невѣжливость, слезно умоляла насъ извинить ихъ недавнее неразуміе! Въ тотъ вечеръ, если припомнишь, у шубы моей почти оторвали рукавъ; но на другой же день все было зашито, приставлено, и енотъ мой снова съ честью показался въ знакомыхъ ему переднихъ. Въ литературномъ мірѣ шуба моя одно время даже пользовалась неоспоримымъ первенствомъ по своему безобразію, пока не пріѣхалъ, изъ отдаленныхъ губерній, новый замѣчательный писатель съ шубою, которой ничего подобнаго не видѣли очи человѣческія. Поощренный примѣромъ новаго романиста, и Пайковъ обнаружилъ намъ свою шубу, крашенную уже три раза, да сверхъ того совершенно плѣшивую во многихъ мѣстахъ. Такимъ образомъ мое дорогое одѣяніе поступило въ разрядъ шубъ нумера третьяго, ибо Антоновича считать нечего: онъ рѣдко бываетъ въ Петербургѣ и являясь сюда, по большей части гуляетъ въ чужихъ пальто и чужихъ шубахъ.
Совѣстно, однако, останавливаться на всей этой прозѣ, когда впереди насъ клокочутъ родники чистой поэзіи. Свидѣтельницею первой моей любви была шуба, нынѣ выкинутая съ презрѣніемъ. Тогда она была сама молода, свѣжа, отливала голубымъ цвѣтомъ, украшалась военными пуговицами. Подъ ней скрывался юный, двадцатилѣтій Иванъ Александрычъ, не тотъ массивный и немного пузатый Иванъ Александрычъ, котораго ты знаешь, Буйновидовъ, а другой Иванъ Александровичъ, жиденькій и стройный, бѣленькій и деликатный, какъ дѣвочка, съ крошечными усиками, далеко не закрывавшими губъ, съ густыми и шелковистыми волосами на мѣстѣ его настоящей, печальной лысины! Я понимаю, за что Ивана Александрыча такъ много любили въ то время -- милѣйшимъ, отличнымъ, веселымъ, мечтательнымъ, добрымъ, но гордымъ мальчикомъ былъ Иванъ Ч--р--к--ж--въ много лѣтъ тому назадъ! Теперь онъ можетъ говорить объ этомъ, не оскорбляя законовъ скромности; онъ самъ старъ и истертъ, какъ его старая шуба, и, можетъ быть, отъ него недалеко то время, когда его самого кинутъ въ Лету, какъ нѣкое отребіе! Но когда-то и шуба была нова, и самъ обладатель ея привлекателенъ. Тогда міръ глядѣлъ иначе, и всѣ женщины казались неземными существами, идеалами граціи, виньетками Тони Жоанно, Форнаринами Рафаэля, Джульеттами и Корделіями. Тогда я вѣрилъ даже въ существованіе женщинъ глубокоумныхъ, возвышенно развитыхъ и вдохновенно талантливыхъ. Помню, какъ я надѣлъ свою вѣрную шубу, десять лѣтъ назадъ, послѣ моего перваго бала у княгини Yelva, послѣ оживленной бесѣды съ Люси Сморчковой, впослѣдствіи сочинившей книгу элегій подъ заглавіемъ: "Слезы страсти и брильянты преданности". Мнѣ она казалась жрицей, прелестной Сивиллой, я бы хотѣлъ быть Нумой Помпиліемъ для бесѣдъ съ Эгеріей подобнаго рода. Хотя я и былъ уже влюбленъ и счастливъ, но для діалоговъ съ Люси Сморчковой я всегда съ охотою надѣвалъ свою шубу и готовъ была, не спать ночи. Любопытно было бы узнать, за какія суммы согласился бы я теперь бесѣдовать съ дѣвицей Сморчковой по разу въ недѣлю? Человѣкъ измѣнчивъ; впрочемъ и шубы измѣнчивы, и женщина измѣнчива. La donna е mobile, поютъ намъ въ "Риголетто"! У нимфъ, озарявшихъ своими улыбками мою юность, теперь вставные зубы и волоса съ просѣдью, большая ихъ часть измѣнилась не къ лучшему... Но остановимся поскорѣе, прошлаго не воротишь, а говорить о прошломъ съ неуваженіемъ не долженъ философъ, мнѣ подобный. Прошли года, измѣнилась отчасти и шуба, и самъ ея хозяинъ, Иванъ Александровичъ, уже не похожъ на жиденькую, высокую дѣвушку, уже маковка его просвѣчиваетъ сквозь рѣдкіе волосы, уже онъ влюбляется рѣже и влюбляется на весьма короткое время. Онъ въ апогеѣ своей литературной извѣстности, его "Аглая" переведена на англійскій и польскій языки, его "Живопись во времена Пелазговъ" считается классическимъ сочиненіемъ, ему шлютъ букеты камелій и нѣжныя записочки косымъ почеркомъ; но по тщательномъ изслѣдованія оказывается, что букеты доставляетъ окривѣвшая Gunégonde, а записочки идутъ отъ сантиментальной госпожи Эвлаліи Кривоносовой, персоны лѣтъ сорока съ хвостикомъ. Иванъ Александровичъ, не взирая на свою литературную славу, не взирая на свою опытность въ дѣлахъ любви, не взирая на свой сановитый видъ, гораздо менѣе любимъ прекраснымъ поломъ. Зато онъ любимъ вѣрными друзьями, въ ряду которыхъ и твое мѣсто, добродушный киникъ Буйновидовъ! Вспомни понедѣльники у Ивана Александровича, вспомни его пустынную квартиру на концѣ Васильевскаго Острова, величавый садъ, старый домъ съ куполомъ, игры и смѣхи, танцы и зеленую гостиную съ группой Амура и Психеи, гостиную, въ которой не одинъ гость лишался чувствъ -- отъ непомѣрнаго хохота! Вспомни наши ужины, наши споры о мудрости, наши обѣды, наши вечера, происходившіе по утру, наши обѣды, иногда состоявшіе изъ одного чая! Уже ли то было дурное время? Шубѣ моей тогда было много работы: ее давалъ я на подержаніе продрогшимъ пріятелямъ; ею укутывались, если на бѣду зала была холодна, ее разстилали какъ коверъ, употребляли вмѣсто одѣяла. Скоро наступила для шубы и другая должность: Иванъ Александровичъ поѣхалъ путешествовать по Россіи, направляясь туда, гдѣ серебряный вѣнецъ горъ кавказскихъ обнимаетъ синѣющую степь и гдѣ витаетъ лишь Эолъ, небесъ жилецъ. Отъ Эола и вообще отъ горнаго холода его старая шуба сдѣлалась надежною защитою. И сколько разъ, тщательно свернутая, она служила вмѣсто матраца на ночлегахъ, сколько разъ ее разстилали на каменистомъ грунтѣ, надъ пропастями, въ виду великолѣпнѣйшей горной панорамы, озаренной первыми лучами пурпурнаго утренняго солнца! Сколько разъ въ рукахъ этого импровизированнаго матраца вкладывались кинжалъ или заряженный пистолетъ, на случай тревоги! Все вынесла шуба, всюду она грѣла и охраняла туриста, не разставаясь съ нимъ даже во время обратной поѣздки въ Россію, поѣздки, столь памятной для моего сердца.
Опять прошли года, опять перемѣняется зрѣлище. Шуба уже крайне плоха, зашита въ нѣсколькихъ мѣстахъ, самъ Ч--р--к--ж--к--въ также не помолодѣлъ, какъ, вѣроятно, можетъ представить себѣ читательница. Но если онъ не помолодѣлъ физически, зато его сердце не утратило съ годами своей свѣжести. Онъ влюбленъ въ четырнадцатый разъ и влюбленъ прочной любовью. Онъ женихъ бѣдной, но прелестной дѣвушки, съ которою познакомился во время своихъ сантиментальныхъ путешествій по петербургскимъ дачамъ, въ идиллическій періодъ, извѣстный подъ названіемъ періода раскрашенныхъ кактусовъ изъ холстины! Онъ самъ бѣденъ, потому что промотался въ конецъ, о Пелазгахъ же не пишетъ ничего по причинѣ своей крайней лѣности. И Ваня бѣденъ, и Таня бѣдна, но это не мѣшаетъ имъ обоимъ пѣть и веселиться, готовиться къ браку, рѣзвиться и нанимать "семейную квартиру" объ одной комнатѣ. Шуба моя въ то время часто являлась въ пятомъ этажѣ того мрачнаго дома, гдѣ Таня жила со своими сродниками. Невѣста, прощаясь со мною, провожала меня до передней и если не было горничной, сама подавала мнѣ мою шубу, приговаривая при этомъ: "Ай, какая гадкая, тяжолая шуба!" И я выхватывалъ скорѣе шубу изъ ея маленькихъ ручекъ и цаловалъ эти ручки, и съ сладкимъ чувствомъ надѣвалъ шубу въ рукава, приговаривая: "Пускай у насъ съ тобой будетъ сто тысячъ дохода,-- и тогда не заведу я себѣ другой шубы!" -- "Ай, какая дурная шуба!" опять замѣчала Таня, отворачивая лацканъ, на которомъ шерсти первобытной красовалось очень мало. Я только и выжидалъ этой минуты, и въ тотъ самый моментъ, когда милая дѣвушка разглядывала всѣ недостатки мѣха, я окутывалъ ее совершенно моей широкой шубой, не взирая на сопротивленіе. И поглядѣли бы вы, игривые старцы, какъ плѣнительно выглядывали изъ потертаго, жолтобураго енота веселая русая головка съ нѣжными голубыми глазками, искрившимися какъ звѣздочки въ тихую лѣтнюю ночь! Идите-ка сюда вы всѣ, позлащенные юноши, денди отличнаго тона, покажите-ка мнѣ ваши ильковыя шубы, собольи бекеши, шинели съ камчатскими бобрами! Которая изъ вашихъ шубъ или шинелей когда-либо укутывала такую дѣвушку и представляла нѣчто подобное картинѣ, о которой сейчасъ говорилось? Кто изъ васъ не отдастъ всей жизни за моего бурожолтаго енота, съ прелестной русой головкой въ придачу? Но я говорю пустяки. Нѣтъ болѣе моего стараго енота, и та самая головка, которая когда-то изъ него выглядывала, улыбаясь -- была причиной гибели моей старой, доброй и достопамятной мѣховой хламиды! Такъ судьба играетъ интересами нашей жизни!