До вступления на престол император Николай I не был членом ни Государственного Совета и ни одного из высших установлений Империи. Он командовал только гвардейской дивизией и, как мы сказали, был главным начальником по инженерной части. Тем замечательнее вся последующая деятельность монарха, самостоятельно стоявшего во главе управления Империи.

Во все свое царствование он присутствовал в Государственном Совете только четыре раза, но зато весьма часто созывал негласные комитеты, собиравшиеся в личном его присутствии и для обсуждения одного какого-либо предмета, или для рассмотрения известного разряда дел. Обладая, по словам графа М. А. Корфа, увлекательным даром слова, государь всегда сам руководил прениями, входил во все подробности, выслушивал каждого и принимал то мнение, которым выяснялось, разрешалось его недоумение -- нередко в отмену предположенной или даже высказанной им мысли. В вопросах сложных и важных, когда колебалось личное его мнение или убеждение, государь, не довольствуясь предварительными суждениями официальных своих советов, созывал еще особо доверенных лиц и вместе с ними обсуждал дело.

Вначале неопытный и прислушивающийся, он скоро приобрел самостоятельность и опыт в решении многих вопросов. "В прежнее время, -- говорил государь 25 января 1843 г. в заседании Комитета о замене государственных ассигнаций другими представителями, -- я должен был слепо и безусловно утверждать все представляемое мне по финансовой части, о которой не имел никакого понятия. Но теперь, после 17-летних занятий, мне стыдно и совестно было бы не приобрести самому каких-нибудь практических познаний по этой части и продолжать верить, как прежде, на слово. Поэтому я подробно сообразил нынешний вопрос и пришел к убеждению, что нет никакого удобства иметь два рода депозитных билетов: одни теперешние, обеспеченные в полной их сумме, а другие вновь предполагаемые, с фондом только против шестой их части. Ясно, что тут была бы странность согласить и связать между собой эти две системы, а на какие-нибудь тайные проделки я никогда не соглашусь. В такого рода делах, где в виду у нас общая польза и предмет ежедневной потребности народа и где намерения наши, разумеется, совершенно добросовестны, не вижу никакого повода скрывать и маскировать наши действия. Их, напротив, должно оглашать перед народом в полном объеме, иначе всякое умолчание дало бы делу вид тайной и как бы своекорыстной цели и не могло бы не вселить в умах напрасных, совершенно противоположных нашим видам, подозрений".

Действуя всегда прямо и открыто высказывая свои мысли, император Николай I часто шел впереди своих сотрудников, нередко тормозивших благие начинания государя. Особенно рельефно выразилось это в вопросе об освобождении крестьян. Освобождение было любимой мечтой Николая I, но ввиду встречаемого противодействия большей части привилегированного сословия и административных деятелей он подходил к этому вопросу исподволь и разбивал его на части с тем, чтобы потом соединить их в одно целое.

Здесь не место входить в подробности деятельности императора в этом направлении, но нельзя не привести его речи, сказанной 30 марта 1842 года в заседании Государственного Совета. Предложив на обсуждение Совета проект закона об обязанных крестьянах и лично присутствуя в заседании, государь сказал: "Прежде слушания дела, для которого мы собрались, я считаю нужным познакомить Совет с моим образом мыслей по этому предмету и с теми побуждениями, которыми я в нем руководился. Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным. Покойный император Александр, в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно еще преждевременной и невозможной в исполнении. Я также никогда на это не решусь, считая, что если время, когда можно будет приступить к такой мере, вообще очень еще далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства... Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего к двум причинам: во-первых, к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение еще более тягостным; во-вторых, к тому, что некоторые помещики, хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти.

Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться и если, вместе с тем, и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашась перед всякою переменою, хладнокровно обсудить ее пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священной своею обязанностию и обязанностию тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа...

Настоящим делом очень долго и подробно занимался особый Комитет, которому оно было от меня поручено; но, не скрывая перед собою всех его трудностей, я не решился подписать указ без нового пересмотра в Государственном Совете. Я люблю всегда правду, господа, и, полагаясь на вашу опытность и верноподданническое усердие, приглашаю вас теперь изъяснить ваши мысли со всею откровенностию, не стесняясь личным моим убеждением. Одно только не могу не поставить с прискорбием в виду Совета -- именно той публичной, естественно преувеличенной народной молвы, которой источник отношу к неуместным разглашениям со стороны лиц, облеченных моим доверием и обязанных, самым долгом их присяги, хранить государственную тайну. Я принужден по этому случаю подтвердить перед всем собранием Совета, чтобы впредь присяжный долг исполняем был ненарушимо, как членами, так и канцеляриею, и предваряю, что если бы, сверх ожидания, опять дошло до моего сведения о подобных разглашениях, то я велю тотчас судить виноватых по строгости законов, как за государственное преступление".

Речь эта произвела глубокое впечатление на присутствовавших, и затем начались прения. Государь строго охранял в них порядок, не позволял одному перебивать другого и, при случающихся разговорах вполголоса между соседями, тотчас призывал их к вниманию. Строгий к себе самому, он был строг и с другими.

Вскоре по вступлении на престол, и именно в 10 часов утра 10 августа 1827 года, император, прибыв в Сенат, обошел все его департаменты и нашел в присутствии только одного сенатора П. Г. Дивова, который и сопровождал его из второго отделения 3-го департамента в зал общего собрания. Подымаясь по лестнице, государь спросил встретившего его дежурного чиновника: "В котором часу съезжаются г. г. сенаторы и началось ли где-либо присутствие?" Секретарь Теряев отвечал, что съезжаются обыкновенно в 10 часов. При вступлении в залу присутствия 3-го отделения 5-го департамента государь, осмотрев ее, сказал: "Никого еще нет". Перейдя через канцелярию 2-го отделения в 1-ое и видя его пустым, император сказал: "И здесь нет никого; везде и все нечисто..."

Результатом посещения государем Сената было в тот же день последовавшее высочайшее повеление, чтобы сенаторы в должной форме и в мундире собирались безотговорочно в указанные часы по регламенту, и о тех, кои того не будут исполнять, доносилось императору при ежедневных табелях. Генеральным регламентом было постановлено, чтобы в краткие зимние дни съезжаться в 6-м часу, а в длинные летние -- в 8-м часу и быть в заседании не менее пяти часов. Столь раннее собрание было, конечно, тягостно для сенаторов, и министр юстиции решился просить императора об изменении часа, назначенного для открытия присутствия.