Олена. Дай Боже и тобѣ, а што ты хочеш, пустыне?
Богумила. Перебачте, панѣ сосѣдко, але я пожаловати ся пришла; видите ваш Федорцьо моей Татьцѣ камѣнем око выбил.
Олена. Добрѣ учинил, няй она, пустыня, к Федорцеви не ровнит ся. Смотри лем, жебрачина якась, няй она ся с циганы грае, а не с богатым Федоровым сыном. Вон ми з обыстя, жебрачино!
Богумила. Ой, Боже мой, Боже, та уже богатому Федорцеви свободно над худобнов сиротов збытковати ся? О, помилуйте, пожалуйте, теперь иду до мѣста, хоть на лѣкы дайте ми дашто, бо може ми дѣтина ослѣпнути.
Олена. Та няй ти ослѣпне, и так лем жебрачка из ней буде, така як ты, а мой Федорцьо ей нич не учинил, ци так Федорцю?
Федорцьо. Правда, же нич, я ю и не видѣл, она, собака, лем бреше.
Татька. Та кто другый, як не ты? Я йшла на воду, и ледва воды начерпала, як ты все до воды камѣня метал, молила-м ти ся, обы-сь ми хоть начеряти дал, але ты не слухал и так зачал до мене шпуряти, же и едным камѣнем око есь ми выбил.
Федорцьо. Брешеш, собако, бо я тя и не видѣл, - ци так мамко?
Олена. Так, сыне, так. О, знаю я твои гадкы, жебрачино - не маеш, што жерти, та такым способом хочешь вылудити од мене, ой, з того нич не буде. А чому ты небогата, ге? Бо ти ся робити не хоче, лем бы-сь налегко жыла, знаю я тебе, собако.
Богумила. Няй вам Господь заплатит и няй вам богатство нигда не оскудѣе.