Что, если мрачная тѣнь этой женщины все-таки ляжетъ на жизненный путь ея дочери? Правда, самъ Зибель не украсилъ этого пути розами, какъ онъ теперь часто съ укоромъ твердилъ себѣ; однако, онъ все же охранялъ Еву отъ ядовитыхъ растеніи, таящихъ въ себѣ смерть.
Долгіе часы внутренняго терзанія, невѣдомаго ему до той поры, переживалъ Зибель въ своемъ уединеніи.
Онъ повторялъ себѣ, что долженъ былъ болѣе энергично противиться сердечной холодности жены и давать развиваться своимъ собственнымъ чувствамъ къ дѣвушкѣ. Впервые понялъ онъ теперь, что дѣтству Евы недоставало луча любви, и что отсутствіе этого луча сдѣлало ее такою преждевременно серьезною. Что принуждало его вторить холодному, филистерскому, шаблонному, безжизненному тону его круга, отъ котораго у него самого, быть можетъ безсознательно, сжималась грудь? Что заставило его такъ тщательно и боязливо изгонять изъ своего дома всю поэзію жизни, точно что-то постыдное? Зачѣмъ, съ глубокимъ стыдомъ думалъ Зибель, отстранялъ онъ отъ своего порога чистую, идеальную гуманность, зачѣмъ не стремился къ болѣе высокой цѣли, а только старался казаться въ глазахъ свѣта почтеннымъ человѣкомъ?
Еслибы онъ думалъ, чувствовалъ, жилъ шире своего узкаго круга, хватило ли бы у него жалкаго мужества, вложить руку такой великодушной дѣвушки въ руку какого-то Лезера? Не испугался ли бы онъ послѣдствій, которыя были неизбѣжны, даже еслибы Лезеръ и не оказался преступникомъ?
Подумалъ Зибель и о Гельбахѣ. Не имѣя собственной семьи и помощи заботливой жены, художникъ сжалился надъ чужимъ ребенкомъ, не связаннымъ съ нимъ родственными узами, и въ какомъ яркомъ солнечномъ свѣтѣ, окруженная какими нѣжными попеченіями, выросла дѣвочка! На неопредѣленное время отказался Гельбахъ, точно отъ ненужной ветоши, отъ золота и лавровъ, славы и любви, чтобы облегчить смертный часъ чужого, измученнаго судьбою человѣка, и сдѣлаться орудіемъ его мщенія. Въ минуту величайшей бѣды и тревоги онъ поддержалъ и самого Зибеля, ему почти незнакомаго; съ большою затратой силъ и времени онъ помогъ старому, сокрушенному горемъ отцу преступника вознаградить, насколько это было возможно, единственнаго уцѣлѣвшаго члена несчастной семьи, раззоренной его сыномъ, и этою вѣстью освѣтилъ послѣднія сознательныя минуты старика. Съ величайшими усиліями преслѣдовалъ онъ въ теченіи нѣсколькихъ недѣль бѣглеца, чтобы доставить всѣмъ, кого обидѣлъ преступникъ, удовлетвореніе, какое можетъ дать людское правосудіе. Онъ успокоилъ на фабрикѣ бунтъ, вызванный неумѣлостью и равнодушіемъ, и рабочіе увѣровали въ него, точно въ божество. Покинутый всѣми друзьями, онъ и теперь остался въ душномъ, пыльномъ, наполненномъ міазмами городѣ, чтобы выслѣдить сообщника Лезера. Его не стѣсняли никакія хитроумно придуманныя рамки, ни мысль объ искусствѣ, о собственной особѣ и ея удобствахъ, если дѣло касалось человѣколюбія. И Зибель подумалъ, что еслибы Евѣ дано было развиться такою свободною, смѣлою и гордою, какою она вышла изъ рукъ природы, эта дѣвушка не уступала бы Гельбаху ни въ великодушіи, ни въ гуманности.
И укоры, обращенные старикомъ противъ самого себя, становились все тяжелѣе.
-----
Прошла первая недѣля на побережьѣ. Дамы ежедневно предпринимали большія прогулки по дюнамъ, свѣтло-зеленымъ буковымъ и темнымъ сосновымъ лѣсамъ, какъ вдругъ Гансъ письмомъ возвѣстилъ о своемъ прибытіи въ тотъ самый день, когда было получено письмо. Онъ увѣрялъ, что не въ состояніи болѣе работать, пока не сдѣлаетъ въ маленькой приморской деревенькѣ одного важнаго изслѣдованія.
Тонелла ломала себѣ голову надъ тѣмъ, какой предметъ могъ Гансъ изучать для своей работы на премію въ ихъ деревнѣ и на взморьѣ, а добрые глаза Марты только таинственно посмѣивались, глядя на хорошенькую головку и блестящія каштановыя косы Тонеллы.
Между тѣмъ какъ Марта и Тонелла шли по шоссе, окаймленному высокими соснами, на встрѣчу молодому, пылкому скульптору, Ева легла на своемъ любимомъ мѣстѣ на бѣлый песокъ.