Въ залѣ, убранной въ мавританскомъ стилѣ, было четыре стола съ рулеткою. Вокругъ нихъ сидѣли играющіе, имѣя передъ собою пачки ассигнацій или груды золота, между тѣмъ какъ двойной и даже тройной рядъ зрителей напряженно слѣдилъ сзади за каждымъ движеніемъ рукъ. Иногда кто-нибудь протягивался между игроками и ронялъ нѣсколько золотыхъ на какія-нибудь цифры, особенно покровительствуемыя счастьемъ.
Посреди каждаго стола сидѣло другъ противъ друга по два крупье, между тѣмъ какъ пятый наблюдалъ за ходомъ игры съ возвышеннаго мѣста.
Гельбахъ тихо продвинулся до задняго ряда зрителей. Послѣ мира истинно-райской природы глаза его только медленно пріучались къ смѣнѣ окружавшихъ его картинъ, полныхъ дикихъ, съ трудомъ подавляемыхъ страстей. Среди глубокаго безмолвья правильно и монотонно раздавалось: "Faites votre jeu, messieurs!-- Le jeu est fait, rien ne va plus!" а когда маленькій, капризный шарикъ достигалъ цѣли, до слуха художника доносилось: vingt et un, rouge, impair et passe! а между этими возгласами глухо звякало на зеленомъ сукнѣ золото, и крупье неутомимо сгребали маленькими черными лопаточками выигрышъ банка въ груды.
Художественный глазъ Гельбаха подмѣтилъ для своей кисти много цѣнныхъ картинъ, много характерныхъ типовъ въ этой пестрой, составленной изъ всѣхъ слоевъ общества толпѣ, игравшей съ такимъ же неровнымъ, измѣнчивымъ счастьемъ, какъ неровно и измѣнчиво было выраженіе, вызываемое на лицахъ игроковъ выигрышемъ или проигрышемъ. Но сердце Гельбаха, считавшее человѣческое достоинство главнымъ въ жизни, его идеальная любовь къ людямъ, его философія, дѣлавшая изъ этой любви аксіому всего его образа мыслей и дѣйствій, съ отвращеніемъ отворачивались отъ проявленій тупой покорности, дикой алчности страстныхъ надеждъ, бѣшеннаго отчаянія, отъ тѣхъ чувствъ, которыми управлялъ такой ничтожный предметъ, какъ этотъ маленькій шарикъ, вертѣвшійся и катившійся по волѣ случая.
Гельбахъ былъ очень радъ, что, уступая своему никогда не обманывающемуся инстинкту, Ева не хотѣла идти въ игорную залу.
Когда зрѣніе и слухъ его до извѣстной степени свыклись съ своеобразною атмосферою, которою онъ не дышалъ столько лѣтъ, онъ принялся внимательнѣе слѣдить за измѣнчивымъ счастьемъ отдѣльныхъ лицъ, особенно приковывавшихъ къ себѣ его взоры.
Противъ него по ту сторону стола сидѣла молодая, поразительно красивая дама въ изысканно-дорогомъ нарядѣ. Справа и слѣва отъ нея помѣщались двое мужчинъ, изъ которыхъ старшій былъ по типу русскій, а сидѣвшій слѣва, болѣе молодой, очевидно, прусскій офицеръ въ статскомъ платьѣ.
Молодая дама играла очень покойно и серьезно; нѣкоторое время она съ большимъ счастьемъ придерживалась все однѣхъ и тѣхъ-же цифръ, и мужчины, которыхъ она, казалось, потихоньку ободряла взглядами и словами, слѣдовали за нею, пока счастье не измѣнилось вдругъ сразу, и значительныя груды золота, лежавшія передъ всѣми троими, не перешли къ банку.
Старшій изъ игроковъ хотѣлъ, повидимому, прекратить игру послѣ проигрыша, но одного слова, тихо произнесеннаго его сосѣдкой, было достаточно, чтобы онъ снова вынулъ портфель и протянулъ крупье для размѣна пачку ассигнацій.
Гельбаху показалось, будто молодая дама и крупье обмѣнялись быстрымъ, какъ молнія, взглядомъ. Но, быть можетъ, это было только дѣломъ его воображенія, плодомъ фантазіи, разгоряченной своеобразной атмосферой игорной залы.