Гельбахъ отпрянулъ, точно его ударили, потомъ выгнулся впередъ, чтобы еще разъ внимательно осмотрѣть играющаго. Никакого сомнѣнія,-- человѣкъ, отдѣленный отъ него зеленымъ столомъ, Лезеръ, такъ долго тщетно имъ разыскиваемый. Сердце Гельбаха такъ стучало, что на минуту дыханіе у него сперлось; голова внезапно закружилась при мысли, что насталъ часъ воздаянія, обѣщанный имъ всѣмъ, чью жизнь отравилъ преступникъ, и что божественное правосудіе отдаетъ его наконецъ въ его руки. Несмотря на большую перемѣну, происшедшую въ Лезерѣ, не узнать его было невозможно человѣку, одаренному такимъ взглядомъ, какъ Гельбахъ. Длинная, нечесанная борода, которою Эгонъ замѣнилъ свои маленькіе, изящно подстриженные усики, не вполнѣ скрывала узкія, непріятно сжатыя губы. Правда, волосы, искусно выкрашенные въ черное, еще болѣе порѣдѣли, а худощавая фигура въ небрежной, почти неопрятной одеждѣ казалась болѣе изнуренною и опустившеюся, чѣмъ въ нарядномъ туалетѣ былыхъ дней. Однако, несмотря на перемѣну, произведенную въ немъ искусствомъ, а также и ударами судьбы, общее впечатлѣніе настолько напоминало прежняго Эгона Лезера, что при всемъ возбужденіи, въ которое его повергло неожиданное появленіе преступника, Гельбахъ все-таки съ искреннимъ чувствомъ признательности подумалъ о томъ, какое счастье, что Евы нѣтъ тутъ, такъ какъ она несомнѣнно тотчасъ же узнала-бы негодяя.
Не спуская его съ глазъ, Гельбахъ удалился за тройной рядъ игроковъ и зрителей, чтобы не привлечь на себя случайно взгляда Лезера, все еще прикованнаго къ рулеткѣ. Изъ своей засады
Гельбахъ слѣдилъ за тѣмъ, какъ проигрывалъ Эгонъ нумеръ за нумеромъ, какъ щеки его становились все безцвѣтнѣе, а худая, костлявая рука все болѣе дрожала.
Чувство безпредѣльнаго отвращенія овладѣло Гельбахомъ при видѣ такого униженія человѣческаго достоинства и такой слабости, низводящей человѣка почти на степень животнаго. Какая каррикатура на догматъ свободной воли!
Вдругъ Лезеръ пересталъ играть. Онъ проигралъ, вѣроятно, банку послѣдній франкъ, но глаза его все еще съ ненасытной алчностью слѣдили за вращавшимся шаромъ фортуны и за передвигавшимися взадъ и впередъ по столу грудами денегъ. Съ растопыренными пальцами, вытянутой шеей, налитыми кровью неподвижными глазами стоялъ онъ въ густой толпѣ, точно гіена, готовая броситься на другое хищное животное, болѣе покровительствуемое судьбою.
Вслѣдъ за тѣмъ страшное напряженіе, казалось, прошло; возбужденіе, искусственно поддерживавшее все тѣло, улеглось, мышцы ослабли, вся жалкая фигура старчески съежилась.
Гельбахъ могъ ежеминутно опасаться, что пресыщенный игрою, Лезеръ удалится изъ залы. Художникъ окинулъ присутствующихъ быстрымъ взглядомъ. Плечо къ плечу съ нимъ стоялъ добродушный человѣкъ среднихъ лѣтъ, очевидно соотечественникъ, простой зритель трагедіи, разыгрывавшейся вокругъ игорнаго стола. Его доброе, широкое лицо, высокій ростъ, солидный, но далеко не модный нарядъ обличали въ немъ хлѣбопашца, винодѣла, или торговца.
Гельбахъ ни минуты не сомнѣвался, что его сосѣдъ -- честный нѣмецъ и личность, заслуживающая полнѣйшаго довѣрія.
Времени терять было нечего. Лезеръ уже безучастно далъ отодвинуть себя изъ второго ряда.
Тогда Гельбахъ рѣшительно обернулся къ сосѣду, отрекомендовался, и выведя его изъ круга зрителей, сообщилъ въ короткихъ словахъ, что только что узналъ за зеленымъ столомъ важнаго преступника, давно имъ разыскиваемаго, и поэтому проситъ незнакомца оказать ему услугу и призвать двухъ жандармовъ. Сосѣдъ, виноторговецъ изъ Штетина, высказалъ полную готовность помочь и поспѣшно вышелъ изъ залы.