Когда настал уже день, и от ярких лучей солнца заблистал миллионами огней молодый снег, скованный легкими морозом, Графиня отерла свои слезы и, предав жребий свой воле небес, пошла в комнаты дочерей.

* * *

Прекрасная и добродетельная Астольда, близ опечаленнаго супруга, близ детей своих, стала опять тем, чем бы ей не должно было никогда переставать быть! Снова была она достойною, искренно любящею женою; была нежною, попечительною матерью!... Одно только очарование, одни только козни искусителя, на всех путях ея разставившаго сети свои, могли совратить ее, с помощию какого-то дивнаго обаяния, с той стези чистой и неукоризненной, которою она проходила чрез поле жизни. Но как скоро сила обаяния притуплялась отдалением, в туж секунду гордая душа Астольды свергала иго постыдной страсти и снова сияла чистым светом добродетели! В это утро разум ея и сердце так заняты были всем слышанным его от Графа; свет, озаривший мрак минувшаго, так еще быль невыносим мысленному взору ея; предвещание, грозящее бедою юному поколению, столько тревожило и смущало дух ея, что она даже забыла о существовании Евстафия, не только что не имела к нему той страстной любви, которая, несколько часов тому назад, составляла ея блаженство, радость сердца, мучение, стыд, отчаяние!... Любви, необходимой для нее как воздух, страшной как муки ада, -- которою наполнены душа ея и помыслы, от которой леденеет кровь и содрагается все ея существование!... этой ужасной, преступной, непобедимой любви, Астольда более не чувствует! Графиня думает только о детях своих; их одних видит.

Отворя дверь в комнату старшей дочери своей, Нарины, Графиня увидела что и сестры ея все тут же; свежия и прелестныя, как бутончики роз на заре весенняго дня, девочки с радостными восклицаниями окружили столь же прекрасную, как и они, мать свою: они обнимали ее, целовали в глаза и уста, целовали руки; звали своею миленькою маменькою -- своею Астольденькою!... Одна разстилала перед нею разноцветныя ласкутки, говоря что это новыя материи из Варшавы для ея: "панны Леокадии" (кукла); другая показывала коробочки, мячики; третья выученную птичку, стараясь заставить ее запеть; четвертая несла к ней своих кроликов; были и такия, которыя очень чинно просили прослушать их уроки; юная Нарина, краснея как вечернее облако, подала матери свой рисунок. Это была еще работа дитяти: букет цветов; но пристрастное око матери находило ее прекрасною; Астольда с улыбкою нежности и с навернувшими слезами обняла милую девочку: "о, Матерь Божия, Матерь Божия! думала Астольда, сохрани мне радость сердца моего -- моих милых детей!" Мама! вот Стасiо-Гудишек! так вскрикнула маленькая Астольда, увидя Евстафия, проскакавшаго мимо окна на своем Кауни.

Графиня не затрепетала, не побледнела; она покойно, по видимому, поцеловала румяныя уста Нарины, которую держала в эту минуту в своих объятиях; посадила ее на кресла; поцеловала и всех других детей, сказала им чтоб играли по прежнему и вышла из их комнат; но имя Евстафия, поразившее слух Астольды в минуту ея материнскаго восхищения, было для сердца ея болезненнее двадцати кинжальных ударов вдруг! Ужасаясь самой себя, Графиня поспешила укрыться туда, где страсти не смеют отыскивать свою жертву; туда, где лик святой непорочности заграждает доступ и самому помышлению преступному.. Астольда поверглась снова пред образом Богоматери.

Стремительный Езстафий, не владея собою от нетерпения увидеть Астольду, соскочил поспешно с своего Клуни и, бросив повода в руки конюха Горилы-Рогача, побежал в замок.

* * *

"Победа, Граф, победа! наконец мы затравили славнаго вепря, испугавшаго лошадь вашей Графини! Ну, право, я не помню, чтоб каким нибудь ловом был довольнее теперешней охоты! Я думаю, Геркулес, убивший льва Немейскаго, не был и в половину так доволен, как я теперь!..... Долго однакож и отчаянно защищал храбрый зверь жизнь свою; не дешево он продал ее!.. "не правда ли Ольгерд?"

Это говорил Воевода Краковский, у котораго Евстафий и Ольгерд ночевали; он проводил их до замка и на дороге предложил заняться охотою; случай послал им виновника прошлой суматохи, и Сендомирский с Ольгердом до тех пор атаковали его с обеих сторон, пока чудовищный кабан не издох под ударами последняго; но, как говорил Сендомирский, победа обошлась им не дешево, почти все собаки Сендомирскаго были переранены, а конь Ольгерда заплатил жизнию, и одно только необычайное мужество и сила молодаго человека спасли его самаго от свирепости вепря.

Граф пожурил отечески Ольгерда за опрометчивость: "что за охота вам была, молодой человек, ратовать почти одному против столь огромнаго и лютаго чудовища, каким был этот кабан?"