Последния слова старой предсказательницы -- "храните Пеколу" -- не выходили из ума мнительнаго Рокоча; он взял кумир его к себе, сделал для него скрытное место в стене и закрыл занавескою; выходя, он запирал накрепко дверь своей горницы, и просил жену никогда и ни для кого не отпирать ее. Тогда все еще было тихо в народе Литовском; умы жрецов их не волновались опасениями, что владычество их низпровергнется чрез уничтожение идолопоклонства: Князь их был ревнительным язычником; но ни что не могло успокоить дух несчастнаго отца Астольды; развитие прелестей его дочери приводило его в ужас! Он провидел какую-то связь между ея красотою и предсказанными произшествиями.
От безпрестанных опасений, безпрерывнаго терзания сердца, здоровье Рокоча стало упадать; он день и ночь думал, как бы удалиться в такое место, которое было бы как можно менее посещаемо людьми, и там скрыть дочь свою и -- Пеколу!.. Иногда приходила ему мысль отдать последняго в капище, но он тотчас оставлял такое намерение, думая по справедливости, что никакому жрецу нет такой надобности сохранять уродливаго Пеколу, как ему.
* * *
Астольде минуло восемь лет, когда отец ея, по окончании уборки хлеба, поехал миль за десять от своего дома, продать хлеб -- излишек его, и на вырученныя деньги купить нужное для дому и платья своим домашним. Предавшись, по обыкновению, мыслям о предстоя щей ему злой участи, он не заметил, что лошади его оставили дорогу и более часов двух идут уже просто полем. Наконец они остановились на берегу небольшаго озера и стали пить; Рокочь только тогда увидел, что находится в каком-то пустом месте, где нет ни дороги, ни признаков близкаго жилья; на большое пространство, сколько можно было окинуть глазом, не видно было земли обработанной; Рокочь выпряг своих лошадей, пустил их на траву, разослал свою верхнюю одежду и лег; но не спать!.... нет!... со дня сумасшествия своей бабки он раздружился со сном... успокоение его было кратковременное и тревожное. Теперь он лежал и при последних лучах солнца обводил глазами обширныя долины, безжизненно стелющияся на дальнее пространство; ни что не шелохнуло, ни что не шевелилось, как будто вечный сон оковал всю эту окрестность, так была она тиха и неподвижна! Рокочу казалось, что даже и трава не колышется и листья не трепещутся от ветра! озера стояли, как зеркала, ни малейшая струйка не показывалась на поверхности; в глуби их нет ничего живаго; в воздухе нет насекомых!... "Такую-то сторону было бы мне надобно," думал Рокочь; "еслиб она миль на несколько была одинаково безлюдна, я поселился бы в ней!.... и тогда в удалении от всех сует и хлопот, я верно зберегу кумир свой от грозящаго ему поношения, а вместе сохраню и жизнь свою!...." Надежда ожила в увядшем сердце Литвина. Когда солнце закатилось и серебристый месяц поплыл по небу голубому, Рокочь запряг лошадей, сел на воз и не видя нигде никакой дороги, отдался на волю случая, вверясь инстинкту своих животных, куда им разсудится идти и где остановиться.
Ночь была уже в половине, когда Литвин увидел впереди что-то чернеющееся и довольно огромное; сначала думал, что это большая скирда сена, но всмотрясь лучше, увидел, что это было строение и, как казалось, очень ветхое. Рокочь горестно вздохнул: "опять жилье! опять люди!" Он подъехал к строению, это была корчма!... (и в ней-то теперь лежит тело Рокоча) но тогда эта корчма была пустая и почти развалившаяся от ветхости; неизвестно уже когда и кем она была обитаема, а для чего оставлена!... нет также признаков, была ль тут когда нибудь большая дорога или хоть проселочная; но известно, что Литвин поспешно вошел в нее, осмотрел, на шел верхнее жилье и лестницу, -- разумеется, не было потаеннаго хода, не было холстинной стены, -- но довольно и того, что было; у трудолюбиваго Рокоча никакое дело не валилось из рук; он надеялся сам один, без посторонней помощи, все сделать и все исправить! Продолжая осматривать пустое жилье, он взошел под крышу, чтоб видеть как далеко простирается эта пустыня и нет ли в которой стороне большой дороги? Но довольный взор его нигде не открывал никакого признака обитаемости: страна эта была пуста и безплодна; почва земли местами глиниста; местами болотиста; кой-где был кустарник большею частию посохший; были и большия деревья, дубы вековые, но тоже безлиственные.... все эти предметы -- доказательства дикости и безлюдья, способныя обезкуражить всякаго другаго, в сердце беднаго Литвина поселили радость; в первый еще раз в течение трех лет дух его успокоился и луч надежды блеснул в отдаленности. Он выпряг опять своих лошадей и пустил их ходить свободно по лугу, а сам вошел опять в свое новое владение: тут он обдумал план свой -- переделать верхнее жилье так, чтобы его нельзя было заметить снаружи, ни с которой стороны: "заделать окна," говорил он сам с собою: "опустить гораздо ниже края кровли и вот будет казаться, что под нею нет ничего кроме обыкновенной подволоки; крышу я разведу в самом верху на такое пространство, чтоб круглое большое окно в потолке освещало одно всю комнату, лучше нежели все окошки, сколько их есть теперь!... ход туда сделаю между двумя стенами, которыя снаружи и снутри будут показываться как одна!.... чтоб не внушить никакого подозрения, не надобно делать двери! О, сохрани Боже, не надобно! где дверь, там и ход предполагается уже сам собою!... просто забрать каким нибудь гнильем то отверстие, в которое нужно будет проходить на верх!.... можно закрыть и лестницу!.. Это уж мы придумаем с Кереллою, как сделать! Я богат, хвала богам, хлеба продавать не для чего; спрячу его весь здесь!... Я стал бы наниматься в работу, чтоб не возделывать земли здесь! чтоб ничем не привлечь сюда людей!... но ктож мне поручится, что случай не приведет кого сюда, также как и меня?... нет, нет! одна только наружность величайшей нищеты и всех возможных неудобств может укрыть меня от того, что предсказала мне престарелая Нарина!... Сколько я могу догадаться так этот пустырь простирается верст на семьдесят кругом; дорог нет никаких!... нет вероятия, чтоб знатный какой путешественник заехал сюда; а ведь бедствие грозит мне только с этой стороны!... При сем воспоминании сердце Литвина опять стеснилось!... "О жестокие боги!" говорил он, смотря печально на небо "для чего открываете вы нам, слабым людям, зло нас ожидающее?... пусть бы случилось со мною все, что вы назначили, но на что давать гибельный дар предсказания старой Нарине! на что отравлять жизнь мою, так преждевременно!... может, гибель моя далёко еще впереди, а я мучусь, чахну, страдаю, сердце мое замирает! я не сплю, не ем! руки опускаются когда примусь за работу! ужас смертнаго часа преследует меня по всюду! я чувствую его с утра до вечера, чувствую безпрерывно, тогда как он, может быть, придет чрез пятнадцать лет! чрез двадцать! никогда не придет, исключая времени, назначеннаго природою! -- "Храни Пеколу!.. беды минуют вас, если рука христианская не оскорбит величия мстительнаго Пеколы!" -- говорила Нарина. И так есть возможность избежать несчастия! есть надежда!... Рокочь начал снова тщательно разсматривать будущее жилье свое: "из этих больших окон я сделаю маленькия... мрак нужен мне!... в этом темном углу близ самой печи, я выдолблю углубление, в которое поставлю кумир свой и постараюсь так закрыть его, чтоб никому (еслиб уже по несчастью кто заехал в эту пустыню) и в голову не пришло, что тут кроется что нибудь."
Рокочу сделалось опять несколько повеселее, он вышел посмотреть своих лошадей, -- и видя что они наелись уже и легли, решился последовать их примеру и пошел заснуть в свой дом.
Всю ночь снился ему Пекола, стоящий в углублении, закрытый выдвижною доскою; снились христиане, пробегающие толпами чрез его корчму и не обращающие ни какого внимания на темный угол; видел Астольду, стоящую на высоком столбе, как статую, казалось ему, что она бледнеет, шатается, готова упасть и в ту самую минуту, как он с воплем ужаса бежит подхватить ее, видит себя превратившагося в крота и уходящаго в нору! там он трясется от страха, старается уйти в землю глубже и слышит над головою: храни Пеколу; гул колокола воет вслед за этими словами, страшно переливается, несется по всему пространству и тоже, кажется, выговаривает: храни Пеколу!.. Астольда падает, пронзительно кричит и в вопле ея слышно храни Пеколу!... Рокочь просыпается, покрытый холодным потом; зоря только что занялась; он старался ободриться: "есть условие, думал он, так есть и спасение!" Он перенес мешки с хлебом в большия сени, укрыл досками; запряг лошадей и, сев на воз, дал им волю избирать путь; отдохнувшия животныя побежали бодрою рысью, и менее нежели в четыре часа времени, вывезли хозяина своего на ту дорогу, с которой вчера свернули; Литвин с удовольствием замечал дикость мест, им проезжаемых, и отдаленность ветхой корчмы от дороги.
"Выгодно продал хлеб, любезный муж?..." спросила Керелла, выбегая на встречу Рокочу. -- "Привез ты мне платье, отец?" спрашивала маленькая Астольда; старуха Нарина плелась за нею с куклами говоря: "постой Княгиня! постой! А! Рокочь, здравствуй!... где наш Пекола?... не танцует ли с Поляками?... Эх! Рокочь, Рокочь! надобно было беречь!..." Старуха захохотала безумно и начала шарить в корманах Рокоча, ища в них орехов, которых он иногда приваживал для Астольды.
* * *
"Моя Керелла!... хочешь ты видеть меня таким, каким был я прежде; здоровым, бодрым, румяным Рокочем?... хочешь ты снова слышать веселый смех мой?... снова вскрики?вать боязливо от гарцованья моего на добром коне?... хочешь ты этого, Керелла? хочет ли жена моя возврата моих счастливых дней?...."