"Что угодно Графу?"
"Прошу твоего снисхождения к нашему общему с Евстафием другу, к миловидному Пеколе; ты, я слышал, хотел сжечь его как чародея?"
"Да, Сиятельнейший Граф!... хотел было сделать это благодеяние Евстафию!... но теперь, если вы не приказываете, так моя обязанность повиноваться."
Граф, видевший во всем этом одну ребяческую прихоть, дурачество и более ничего, удивился несколько торжественному голосу, каким Тодеуш сказал слово: "благодеяние!" и однакож не разсудил спрашивать его о причине, благоразумно полагая, что добрый Тодеуш не изъят слабости быть суеверным, и так притворясь не обратившим внимания на такое торжественное слово, Граф продолжал добродушно:
"А как, по моему мнению, чародей деревянный вовсе не опасен, то я и прошу тебя оставить Евстафию его забаву; я верю, что он любит ее очень; ведь это старинная его игрушка; помнится, я видел, что он сыпал с нею в колыбели!"
"Да, Граф," отвечал Тодеуш, с тем же важным видом и тоном, который прежде удивлял Торгайлу, а теперь показался смешным: "да, с перваго раза, как Стасiо взял его в руки и до сего дня, ничто не могло разлучить их."
"И так, пусть они и не разлучаются," сказал Граф; но не успел еще выговорить этих слов, как сильный и дикий хохот раздался близь самаго его уха!...
Тодеуш воскликнув: спаси нас искупитель! выскочил за дверь.
Граф с изумлением и досадою смотрел на Евстафия: "вот еще новая способность!... негодный мальчик! как ты не стыдишься так безобразно хохотать?... хоть бы какому кучеру, до изступления пьяному, так расхохотаться!... Смотри, Евстафий, если еще хоть раз услышу, что ты будешь так отвратительно смеяться, больно накажу тебя.
Дитя молчало, завертывало куклу в свою одежду и приметно старалось скрыть невольный смех, который, однакож, рисовался на всем его пленительном личике.