Астольда невольно усмехнулась: "милый Яннуарий, на похвалы твои я могла бы отвечать тем же, сказать что ты и теперь еще красивейший мущина в целом Княжестве, еслиб только взаимныя похвалы наши не были несколько странны теперь! столько уже времени как мы принадлежим друг другу и..... вот дети наши!"
Одиннадцать дверей Графа и Графини Торгайло вошли, прелестныя как сама любовь: старшая, Нарина была живым изображением Графа; остальныя десять походили: некоторыя, на Астольду; другия на Кереллу, а самая меньшая обещала затмить красоту матери, и быть похожею на свою покойную прапрабабку Нарину; имя ей было Астольда. Граф взял на руки маленькую дочь свою, ей в этот день минуло три года; красота ребенка восхищала обоих супругов. Обыкновенно Граф дарил дочерям своим, которыя все были имянниницы в один день с матерью, потому что у Литвинов день рождения и имянин один и тот же; дарил им вещи, свойственныя их возрасту; так сделал он и теперь; роздал им множество блестящих безделиц, исключал старшей дочери, которая получила драгоценный пояс. Дети были в восторге, но маленькая Астольда, держа в руках раззолоченную куклу, казалось, была недовольна и как будто хотела плакать.
"Чтож, Астольденька, разве твоя игрушка не хороша?" "Не хороша!" Граф приказал принеси их несколько: "ну, вот, выбирай любую." "Все не хороши!" говорило дитя, отворачиваясь и ложась на плечо Графа." "Какую же тебе надобно? -- других нет, хочешь взять у которой сестры игрушку?" "Нет!" и ребенок начинал плакать.
"Чтож тебе надобно, миленькая? полно плакать; скажи!....." Дитя обняло шею отца, приложило ротик свой вплоть к его уху и шептало: "у Стася есть игрушка в шкапу, я ее хочу!...." Но как маленькая Астольда очень еще худо говорила, и сверх того тихо, то Граф не понял и не разслушал; он оборотился к няньке: "не разумеешь ли ты чего она хочет?" и когда дитя повторило свои слова няньке, то она с видимым замешательством передала их Графу.
"Ну, чтож, сходите к Евстафию, какая там у него игрушка?... принесть ее сюда; видно он для Астольды и приготовил ее; ступай принеси."
Девка пошла. "Вот сей час Астольденька!" Граф сел подле жены и посадил маленькую Астольду на колени к ней: "Чудная красавица будет эта маленькая плутовочка," говорил он, щекоча беленькую шейку дитяти; "странно как она похожа на твою прабабку; это видно теперь даже; хотя старухе было сто двадцать кажется, а наша Астольда еще дитя, однакож сходство так велико, что вот кажется вижу саму Нарину! а что всего странице, так то, что дитя ведь прелестно как Ангел; старая прабабка была уже дурна как нельзя более, и все-таки малютка наша точно вылита в нее."
Девка, посыланная за игрушкою, возвратилась без нее; в след за нянькою пришел Евстафий; дети окружили его; цаловали, хватали за руки, тянули каждая к себе; маленькая Астольда протянула к нему руки, лепеча: "Стасiо! Стасiо"! миленький Стасiо-гудишек!"
"Что ты говоришь, милочка?" спросил Граф несколько нахмурясь: "Стасiо! гудишек-Стасiо!" лепетало дитя, силясь сползти с колен матери на пол, чтоб бежать к Евстафию.
"Как это дурно, милая Астольда" сказал Граф жене своей:" что люди наши продолжают называть Евстафия этим странным и вместе глупым именем; верно от них слышат и дети. Позвать ко мне Клутницкаго."
Между тем Евстафий подошел к Астольде; легкий трепет пробежал по всем членам стройнаго юноши, когда он приложил румяныя уста к белой руке прекрасной Астольды; он поздравил ее с днем ея рождения; но когда Графиня хотела поцаловать его в лице, как мать цалует сына, то Евстафий с приметным ужасом уклонился от этаго, и чтоб скрыть странность своего поступка, схватил на руки малютку Астольду, которая не переставала кричать: "Стасiо -- гудишек, дай куклу!" и унес ее к себе.