"Ты забываешь мои приказания, Клутницкий!" стал говорить Граф вошедшему управителю: "я давно уже сказал тебе, чтоб люди не смели называть Евстафия гудишком; но они, как замечаю, не перестают, и видно зовут его так и при детях; тебе нельзя этаго не знать, и слабость твоего управления мне очень неприятна, возьми свои меры, господин маршалек, и чтоб я не слыхал никогда, и ни от кого этаго нелепаго названия.
Клутницкий ушел, бормоча сквозь зубы: "что будет, то будет, а сатана останется сатаною, хоть отдавай по двести приказаний на каждой день!.... слабость управления! мудрено управиться с целыми сотнями, которыя в один голос зовут его гудишком!... послушалиб вы сами, сиятельный Граф!.... слабость управления!... я не слабо управляю там, где дело идет о людях; но где замешается любимец Евстафия!... смотрите Граф, не поплатиться б вам дорого за старые грехи!"
Не смотря на свое бормотанье, пословицы и восклицания, Клутницкий передал людям Графа, его приказание с приличною управителю строгостию, и не слушая ни чьих возражений сказал: что перваго, кто осмелится произнесть слово: Гудишек, Граф вышлет совсем из своих владений и лишит навсегда своего покровительства.
По уходе, Клутницкаго, Граф предложил Астольде итти к детям на половину Евстафия, куда они все убежали в след за ним.
Граф и Графиня Торгайло застали всех детей своих в радостном восторге, скачущих вокруг маленькой Астольды, которая сидела посереди комнаты на ковре и держала, прижав к себе обеими руками, давняго друга Евстафиева, его бывшую игрушку, предмет страха и гонения почтеннаго дядьки Тодеуша, держала эта малаго уродца Пеколу, завернутаго в лоскут золотой парчи; все девочки взявшись за руки плясали вокруг ребенка и пели хором: "Стасiо, Стасiо наш братишек! Стасiо, Стасiо наш гудишек!" Пляска и пение детей прерывались их же громким смехом, которому причиною была крошка Астольда, певшая во весь голос тоже что и они.
Шум их был так велик, что они и не слыхали прихода своих родителей. Граф остановился в дверях и остановил Астольду за руку; ему хотелось полюбоваться свободною игрою детей своих; взор его с любовью переносился с одного пленительнаго личика на другое третье, четвертое и далее!... сердце отцовское и гордилось, и трепетало, и таяло нежностию при виде этих невинных и прелестных как весеннее утро детей, но вдруг глаза его встретили отвратительную голову Пеколы, рядом с очаровательною головкою, его маленькой Астольдочки!..
Хотя Граф совсем не был суеверен и ни как не считал Пеколу чем нибудь другим, как просто деревянным истуканом; однако же теперь он затрепетал невольно, схватил ребенка на руки, вынул поспешно из рук его кумир Литвинов и бросил его на пол. Стремительность Графа испугала детей, Графиню и Евстафия. Маленькая Астольда плакала и тянулась с рук Графа на пол, где лежал Пекола завернутый в парчу. Во всякое другое время вид этаго гадкаго идола окутаннаго в золотистом покрывале, был бы смешон даже для взрослых людей, но теперь и самыя дети не смеялись, они смотрели на игрушку с каким-то страхом, котораго никогда еще не чувствовали.
Между тем Граф, досадуя на то, что уступил странному ощущению, а еще более на то, что ощущение это похожее как нельзя более на страх, не перестает и теперь тревожит сердца его, подошел с Астольдою к окну; он старался отвратить внимание ребенка от Пеколы, указывал ей на разные предметы; но видя что она безпрестанно оборачивает головку, и просится на пол, сделал усилие над собою, и волею разума, победив невольное замирание сердца, посадил дитя на ковер, взял в руки идола и отдал дочери играть, говоря весело: "безобразие этой гадкой куклы лучше всякой красоты влечет к себе детей какою-то неодолимою силою!... как это Еветафий ты сберег до сих пор такую дрянь? давно бы надобно забросить."
Евсгафий не слыхал слов Графа, также как и Графиня; глаза юноши, полные огня и неги прильнули, так сказать, к прелестному лицу Астольды, она впервые не понимая чувств своих, не понимая что делается с нею, сидела в креслах, устремя большие очаровательные глаза свои на Евстафия. Взгляд молодаго человека действовал на нее, как взгляд гремучего змея; она не могла перестать смотреть на него, все ея существо летело к нему; она едва дышала, сердце ея билось, грудь трепетала; удивленная Графиня не понимала, что за ужасное, что за тягостное, что за сладостное чувство наполнило вдруг и душу, и сердце ея! не понимала от чего Евстафий, этот юноша, котораго она до сего дня любила и ласкала как сына, котораго взростила вместе с детьми своими, от чего теперь и именно сего дня, сию минуту, кажется ей чем-то выше человека?... это герой! полубог! душа ея полна им! он необходим для ея счастия! он!... это дитя!... мальчик!... котораго за полчаса перед этим хотела она поцаловать в лице с нежностию и мирным спокойствием матери! теперь этот поцалуй кажется ей блаженством не земным; грудь ея томится негою, щеки пламенеют от одного помышления о нем!... Гордая, благородная Астольда, полная негодования против непостижимаго чувства, вдруг его овладевшаго, и бурно теснящагося в душу ея, встает: "воздух здесь удушлив, любезный Граф", говорит она мужу: "пойдем!... прикажи Стасеньку отвести детей в комнаты."
Проходя чрез горницу, Астольда взглядывает случайно в зеркало на Графа и удивляется как он постарел; постарел! Когда она за час перед этим говорила, что находит его все еще красивейшим мущиною в целом Княжестве Литовском!... Астольда краснеет, дивится, укоряет себя и не понимает от чего все изменилось в глазах ея не более как в один час?... Наконец Графиня у дверей, и не уступая ни на секунду пламенному желанию взглянуть на Евстафия, с которым увы! гордая душа ея против воли остается, она поспешно отворяет их, увлекает Графа, выходит, спешит пройти корридор; спешит укрыться в свою образную, хочет в тишине погрузиться в самую себя, испытать душу свою; но к величайшему изумленно своему не находит в этом ни какой надобности, душа ея светла! помыслы чисты! сердце покойно! она опять: благородная, величавая Астольда, Графиня Торгайло, Граф ея снова тот, чем не переставал быть: видный и прекрасный мущина! Евстафий милый, прелестный Евстафий! юноша несовершеннолетний! сын ея! дитя взросшее на руках ея!.... Астольда усмехается, как усмехаются бреду чьему нибудь, или вздорному, беспорядочному сновидению.