"Что с тобою, моя Людвика," спрашивал он, садясь подле нее и стараясь открыть ея лице, которое Графиня закрывала платком: "что с тобою, здорова ль ты?"

"О ужасный дом!" стала наконец говорить покорная супруга: "страшный вертеп чародейства! не говорила ль я тебе, что нам нет" надобности спешить к этому отступнику по первому его мановению?... так нет! сохрани Боже уступить! таков уже ваш род строптивый! нет ни одного из вас, который не был бы уверен, что у него по крайности целым фунтом более мозгу в голове нежели у самой умнейшей женщины! от того вы всегда говорите и действуете повелительно; от того вы требуете безусловнаго повиновения вашим безрассудным требованиям! и хотя последствия всегда показывают вам ясно, как вздорны были эти требования, но вы никогда в этом не признаетесь!... Вот и теперь, ты верно будешь утверждать, что нельзя было не ехать; а еслиб не поехал так не остыдил бы седых волос своих, обтираясь ими об колено подкидыша и величая его достойным собратом высшаго дворянства!"

По мере как Графиня говорила, рука ея, державшая платок, прижатый к лицу, уступала усилию мужа, отнять его; лице ея открылось пламеняющее гневом и стыдом; она устремила на Шамбеляна взор, в котором, в первый раз в жизни, изображалось замешательство: "и это еще не все," продолжала она, "не полную меру унижения нашего знаешь ты: я, я которая и в юности моей не обращала внимания на красоту блистательнейших юношей двора Польскаго, сегодня приходила в восторг, от проклятых чародейских глаз подкидыша, и даже... о верх стыда и поношения! далее чувствовала неизъяснимое удовольствие от того, что бархатный вылет его как-то коснулся руки моей! я не могла удержать восклицания: "милый, прелестный юноша!" и все эхо происходило перед глазами пятисот человек дворян! все они это слышали и видели!..."

"И все они тоже самое делали, милая Людвика! пусть это будет тебе утешением."

* * *

"Как нам сойти на прежнюю дорогу, в отношении к этому питомцу сатаны?" говорил Воевода Сендомирский, ложась на белый шелковый пуховик, близ своей осьмнадцатилетней, черноглазой Воеводины, Лионетты Сендомирской. "Как тут быть, милая жена? не придумаешь ли чем поправить все те сумазсбродства, какия наделал я в продолжение этаго вечера?... Это право было и смех, и горе! Смеюсь и бешусь, как вспомню все, что я говорил этому мальчишке; да еще и с низкими поклонами!..." Воевода захохотал и в след за этим! плюнул с досадою: "здесь полон дом колдовства! везде и во всем наваждение!... С приезда мы все были люди как люди! пили много, правда; однакож и за обедом и после обеда, никому из нас, Евстафий не казался ни полубогом, ни героем, ни единственным красавцем в целом свете!..." Тут Воевода услышал, что черноглазая Лионетта тихо вздохнула; он остановился, как будто ожидал, что она будет говорить; но как Воеводина молчала, то он опять начал: "да, моя Лёню! не раз придется нам вздохнуть при воспоминании сатанинскаго вечера Графа Торгайлы! Непостижимо что сделалось со всеми под конец бала! я и не замечала Евстафия, был он тут или нет! да и кто будет замечать мальчика, в двадцати залах, наполненных гостьми?... Вдруг он появился как гений лучезарный! и все кинулось к нему, как будто к своему властелину, котораго увидели в первый раз!... Я так, кажется, толкнула Князя Г***, спеша уверить проклятаго найденыша в своем уважении, преданности и прося его униженно осчастливить меня своею дружбою!!!... Что тут делать, Лионетта! что тут делать! как это поправить? как завтра смотреть ему в глаза?"

"Ах, думала молодая Лионетта, как не смотреть в эти глаза!... других нет таких на всем шаре земном!" Желая без помехи мечтать о глазах юноши Евстафия, прекрасная Воеводина так упорно держала сомкнутыми собственные свои глазки, что Воевода от чистаго сердца поверил ее глубокому сну и поохав еще несколько о всех неуместных вежливостях, наговоренных им: "мальчишке, найденышу, подкидышу", последовал наконец примеру супруги, и заснул сном правдивым.

Из этих двух разговоров можно иметь понятие и о всех других. В каждой спальне толковали, судили, удивлялись, бранили, сожалели, стыдились, раскаивались, проклинали, ужасались; одним словом, все было перечувствовано и все высказано действующими лицами смешной вечерней драммы; каждая чета, более или менее хлопотала о том, как завтра спуститься с этой надоблачной степени уважения, какое оказывали приемышу Графскому, в продолжение остальной половины вечера.

* * *

Молодым людям и девицам были отведены спальни в двух флигелях, построенных с правой и левой стороны замка, с которым они соединялись галлереею. Тем и другим отдано было по поскольку комнат в их полное распоряжение.