Молодые люди сошлись почти все в одну горницу; некоторые легли уже в постель; другие сидели еще; иные ходили по комнате, подходили к лежащим, разговаривали и опять начинали прохаживаться.
Молодыя девицы разделились на группы, из которых каждая отдельно заняла для себя комнату.
Но и там и тут дело шло об одном и том же.
"Теперь что скажете, друзья! не прав я?... Не любит Астольда всею душею своего пригожаго питомца?.." Признайтесь, что взгляды ея и выражение лица не оставили вам ни какого сомнения на этот счет!.... не правда ли?"
Так спрашивал товарищей своих один из восьми или десяти молодых людей, ходивших фронтом по обширной зале, куда все они собрались чтоб провесть ночь вместе. Это был тот самый, который недели за две до Графскаго торжества, обвинял Астольду в тайной привязанности к Евстафию.
Несколько голосов отвечало ему вдруг: "правда! правда! к величайшему сожалению нашему, правда! Как бы ни хотел кто из нас обманывать себя, невозможно!.. самое нежное: "люблю" не так ясно высказалоб это чувство как глаза ея! что значат слова против взгляда таких глаз!"
"Пусть бы Астольда вонзила мне кинжал в грудь, но только с тем взором, каким смотрела на него, и я право не почувствовал бы никакой боли."
"Она всем нам вонзила кинжал в сердце, по самую рукоять; а взор все-таки отдала Евстафию."
"Я все еще не могу опомниться! не ужели это мы, -- столько благоговевшие пред Графинею Торгайло! мы, преклонявшие колена пред бывшею Рокочувною, теперь побеждены ребенком?..."
"Прибавь к этому: побеждены без усилия с его стороны, без стараний; он даже и не знает что мы отдалиб пол-жизни за любовь его прекрасной маменьки; он любит и любим, вот и все!"