* * *
Долго было бы описывать как гостиныя и залы Графа Торгайлы снова наполнились гостьми, снова загремела музыка, снова начали отливать бархаты разных цветов, блистать золото, каменья, жемчуги! снова очи черные, голубые, тсмно-голубые бросали стрелы свои на все молодое и прекрасное! снова совершенства всех родов выказывались в самом ярком свете! увеселения сменялись увеселениями; забавы следовали за забавами! праздник был похож на пир богов, если не лучше... Наконец две недели прошли; утих безпрерывный шум; не стало этаго яркаго блеска, от котораго казалось, что вокруг замка Торгайлы нет ночи; все в нем пришло в прежний порядок, все успокоилось; исключая трех главных его обитателей: Графа, Графини и Евстафия. Этаго последняго нельзя было узнать: со дня охоты он сделался совсем другим человеком; прекрасная наружность его, хотя не изменилась в правильности черт, но приняла другое выражение; прежде это была сама кротость и вместе величавость; теперь -- надменность, гордость дышали во взоре, оказывались в приемах, в поступках; когда он выслушивал приказания Графа, или принимал его ласки, то это было не с тою уже сыновнею любовию как прежде... Казалось, что это юный царь, который милостиво слушает своего бывшаго воспитателя, или позволяет ему из снисхождения изъявлять себе привычныя ласки. Граф не замечал этаго. Угнетаемый тайною скорбно, он старался собрать все силы ума, чтоб победить страшное предчувствие, не оставлявшее его с той ночи, в которую упал и разбился герб дома его, и в которую он слышал роковый гул погребальнаго звона раздавшимся даже в той комнате, в которой он был сам и ясно видел, что в ней никого и ничего не было.
Но не так было с Астольдою! С гибельнаго дня охоты она не смела уже называть Евстафия сыном; не смела прибегать к чувству своего достоинства, чтоб противоставить его чувству наполнившему всю ея душу и овладевшему сердцем; не смела разсматривать этаго сердца... в нем была пучина огня!..
Евстафий, до сего столь кроткий, едва осмеливавшейся прикоснуться к руке ея устами и котораго пламенная любовь выражалась только глазами, теперь приходил к ней в комнату, брал в объятия ту, которую должен был чтить как мать, прижимал ее к сердцу и покрывал огненными поцелуями ея уста, глаза, шею, плечи, грудь! эту грудь, на которой некогда засыпал, быв двухлетним ребенком!... Тщетно Астольда, чувствуя как низко упала она, до какой степени оскорбляется ея достоинство такими поступками, тщетно хочет остановить, удержать порывы пламенных ласк, какими осыпает ее Евстафий... Напрасно напоминает ему, что она вдвое старее его; напрасно отталкивает с гневом; напрасно умоляет с нежностию!... напрасно все!.. Евстафмй поцелуями заграждает уста ея, и на все ея доводы говорит одно: "Астольда, ты любишь меня! я читал это в глазах твоих, когда мы с тобою неслись как вихрь на хребте моего Кауни; вспомни эти сладостныя минуты! они дали мне новую жизнь; они дали мне узнать, что ты любишь меня! твои лилейныя руки обнимали стан мой и нежно сжимали его! ты не уклонялась от жарких поцелуев моих! и твои глаза, эти прелестные черные глаза, выражали столько же любви и счастья, сколько я находил его в душе своей! для чего ж теперь хочешь уверить меня в противном? для чего, когда я и сию минуту слышу страстный трепет прелестной груди твоей, когда и теперь вижу, что алыя уста твои ждут моих поцелуев!" Юноша снова прижимал Астольду к страстному сердцу и снова начинал целовать восхитительный красоты лица ея.
* * *
Более месяца прошло уже от того дня, в который гости графа Торгайлы разъехались по домам.
В замке все продолжало идти тем ладом, на какой настроилось в день охоты. Граф был грустен, пасмурен и молчалив. Астольда боролась с своим сердцем; старалась обратиться к своему долгу; старалась погасить лютый огонь страсти, сожигающий душу ея; но она не видела другаго средства удержаться на краю гибели, как отдалить от себя Евстафитя; а он напротив не отлучался от нее ни на минуту, и как только оставался с нею один, то в туж секунду или бросался к ногам ея, обнимал колена и осыпал поцелуями руки ея; или брал ее в объятия и страстно прижимал к сердцу; и несчастная Астольда была до такой степени несчастна, что сердце ея трепетало от удовольствия при этих порывах и изъявлениях пылкой страсти юноши, котораго за месяц пред сим называла сыном и любила как сына!
Алыя знамена, золотые колосья, все еще волновались в воздухе! Золотый щит, шлем и латы, отражая лучи солнца, издали казались также блестящими как и они. -- Долго толковали об этом замещении трофеями фамильнаго герба: дворянство приписывало это кичливости, желанию отличиться чем нибудь от равных себе; простый народ видел в этом чародейство. "Это он сделал, -- говорили они о графе, -- для того, чтоб наши боги не столкнули его замка с места; ведь оно было их прежде; у покойнаго Рокоча все наши кумиры были в должном числе и в должной чести!.. Это уже нечестивая дочь его сожгла их, собственными руками бросила в огонь!.. да ошиблась... не всех сожгла; самый-то страшный остался, да еще где остался!.. у нее под боком? я думаю, не раз и на руках держала... а вот теперь видно приходить дело к расплате, так и развесили дьявольщину над домом! да нет, напрасно! всесильные боги наши покарают отступников!"
В доме графа тьмочисленная прислуга его тоже толковала потихоньку об этой странной замене, и тоже приписывала чему нибудь недоброму. Одни только: Клутницкий, Тодеуш, Францишек и Труглинский знали настоящее произшествие с гербом; но в их верной груди оно умерло для света и куски разбитаго герба скрыты были самим графом в одной из самых отдаленных комнат.
* * *