-- Выйдет милый, -- отвечала она.
-- А когда?
-- А тогда, когда дар нивы приготовит, когда откроется от русской земли праведный путь до Божьего града.
-- Неизвестно, милый.
Няня гладила меня по голове и поникала головой. Потом поднимала взор к образу Спасителя -- перед ним всегда горела с нашего детства зеленая лампада -- и крестилась медленно и истово.
Это было в вечер Рождества. Брат отходил к окну. Стекло чуть тронул мороз. Белые блестящие ели разрослись на нижней части стекла. Это был белый рождественский веселый снег. В нем много было цветов и длинных узорных трав. На них сидели белые птицы.
Но брат искал не их. Он грел оставшийся чистым кусочек стекла -- искал в нем первую звезду. Но она еще не загоралась в небе -- или хмурые снежные тучи еще закрывали ее. И брат отходил от окна к няне и, прижавшись к ее плечу лицом: так тепло! так мягко! там шерстяная пестрая турецкая шаль -- "по <лиловому? бежевому? -- нрзб.> полю пустили травами", -- и, прижавшись к ней лицом, тихо спрашивал няню:
-- Няня, а что он принесет четвертый Христу-младенцу, если дойдет из леса?
-- А хлебушка, милый, -- отвечала старушка. -- Что же у русского крестьянина есть, кроме хлебушка?
-- А он мужик разве, няня?