-- И комната не виновата, и освещение не виновато, а просто я никуда не гожусь!
"Вид у него был сконфуженный, -- вспоминает Сергеенко, -- как будто экзамен не выдержал, провалился. Был неразговорчив. Даже не предложил вновь приехать за ним. Но я приехал. Он стал отказываться, говоря:
-- Какой я художник! Вот Корин -- другое дело. Ну куда я гожусь?!
Я сказал на это, что был свидетелем того, как Л. Н. Толстой сомневался в своих силах, говоря, что он не писатель. Это привело Михаила Васильевича в восторг:
-- Так вот и надо! Так вот и надо!
Я думал, что он не поедет со мной, и был страшно удивлен, что он успел уже заказать подрамник для портрета. Поехали с подрамником. И он начал в Лефортове портрет углем. Все оказалось хорошо -- и комната, и освещение, и все. Он сам выбрал кресло, обитое материей в серых и зеленых полосках. Сам выбрал для Владимира Григорьевича куртку -- бархатную, коричневую. Сам усадил его в кресло". Нестерову, приветливо и почтительно, подсказывали тот образ, который желали увидеть на портрете. "Мне хотелось, -- признается Сергеенко, -- увидеть Владимира Григорьевича на портрете патриархом, вот как на фотографической карточке: "старообрядческим архиереем", -- а он меня разочаровал: -- Барин!"
"Я даже не был тактичен, -- признается Сергеенко, -- я даже сказал Михаилу Васильевичу, что хотелось бы видеть старца... А он ответил что-то вроде: "Не суйтесь не в свое дело". Он был доволен углем. Близкие к Черткову, наоборот, не совсем-то были довольны. Художнику указывали, что возраст и внутренняя работа над собой изменили характер Черткова. Он сознавал в себе недостаток -- властность, и поборол его. На это Нестеров рассказывал. Сергеенко, как Чертков в Кисловодске хотел его обратить в свою веру: "Чертков -- он нетерпимый. Он крутой и властный".
"Мы сказали, -- вспоминает Сергеенко, -- Михаил Васильевич, это у вас Иоанн Грозный.
А он:
-- А он такой и есть. Силища!"