П. Васильеву
Сирень синела в саду. Расчищали и посыпали песком одну сиреневую аллею. За сиренью, высоко вздымавшею острые голубовато-лиловые грозди, шумела молодая, спорая чаща берез, осин и кленов. Пахло густо и нежно сиренью.
Пили чай в аллее, близ дома. Гость, Порослев, профессор провинциального университета, высокий брюнет, с седыми висками и молодыми глазами, сказал, озираясь на серый, приземистый дом с белым полукруглым балконом, на песок аллеи, на кусты сирени:
-- Удивительно! Двадцать лет -- и все то же. Эту сиреневую гущину, голубую, синюю, я помню с юности, с первого приезда в Утешкино. Говорят, надо обрывать все цветы, чтобы сирень пышно цвела на следующий год. Кто же это теперь делает?
-- Никто не обрывает, -- ответил Лебель, штабс-ротмистр в давней отставке. -- Некому. Я и сестра, мы заняты хозяйством. К тому же я не люблю цветов в комнате. Они через несколько часов вянут -- и тогда с языка не сгонишь глупого стиха: "Облетели цветы, догорели огни". Терпеть не могу этой поэзии чахоточных гимназистов...
Софья Ивановна, сестра Лебеля, передала Порослеву стакан крепкого чаю и сказала:
-- При чем тут цветы?
Она была в сером холстинковом платье. Волосы у нее были чуть тронуты сединой и гладко причесаны.
-- При том. В природе нет чахотки: никаких бесконечных кхи, кхи! Там есть просто смерть: приходит одинаково ко всем -- к животным, к насекомым, к цветам -- скоро и просто: были и нет. Цветочки в вазочках, как хочешь, похожи на тонкую девицу, которая чахнет, чахнет, и все никак не может дочахнуть. Терпеть не могу!
Софья Ивановна с некоторой досадой дослушала брата, терпеливым движеньем поправила пенснэ на тонкой золотой цепочке, и спросила: