- А я, мать, Аришу в монастырь отпускаю. Рассудил, к чему она нам? Себе дороже.
Услышав это, прабабушка залилась слезами. Нам уж не решить, какие это были слезы: крайнего материнского горя, что придется расстаться с единственной дочерью, или слезы какой-то выстраданной радости, что исполняется преграждаемая дотоле воля любимой дочери, а может быть, нежданные слезы облегчения, что, как никак, разрубается крепкий узел общей и давней семейной смуты, - не решить нам, что было в этих слезах: что-то либо одно или все вместе, но прабабушка осмелилась плакать долго и обильно, сидя в кресле, где она что-то вязала, а прадед стоял над ней и говорил, утешая:
- Не плачь, мать. Умные люди-то, послушай, что говорят: что мы чужое с тобой, мать, держим.
- Легко сказать! - отозвалась сквозь слезы прабабушка. - Родная ведь... Одна.
- Ты послушай, мать. Не плачь. Чужое, говорят, держим, не свое...
Но прабабушка не хотела слушать и плакала.
- Экая ты... Замолчи! - он повысил голос. - Не понимаешь, как умные люди говорят. Ну, так пойми: дареная она у нас...
- Своя! - возгласила прабабушка не столько с гневом, сколько со слезою и болью.
- А я тебе говорю: не своя, - еще тверже сказал прадед, - а от Бога: Он - даритель, ну, а, знаешь и по закону так: дар дарителю возвращается, если даритель захочет. Не плачь! Видно, Он захотел.
Он перекрестился и быстро вышел из комнаты. Он прошел в залу и метнул три поклона перед Спасом, - и долго оставался там один.