- Давеча слушал я: трезвонили к обедне. Колокол-то у вас лечить нужно - сиповат, с голосу спал.
- Знаю, - отозвалась игуменья.
- Ты уж не откажи: благослови, я доктора за ним пришлю - полечат, авось, в голос войдет.
- Бог благословит.
Прадед встал, помолился на образа, отвесил низкий поклон игуменье - и пошел к дверям. Она проводила его до дверей и перекрестила. Он сделал два шага, остановился, обернулся на игуменью и ей показалось, что по щеке его одиноко скатилась слеза.
- Ты не взыскивай, коли что не так... - голос у него оборвался, но он нашел еще силы на три слова: - Потерпи! молода! глупа!
Повернулся и пошел, опустив голову, вогнув ее в могучие свои плечи.
Игуменья издали - не видно для него, - еще раз перекрестила его, и вернувшись к себе, прошла в тесную свою моленную и положила земной поклон.
А он, не заезжая домой, вернулся в лавку суровый, тихий, но спокойный; весь день провел, как всегда проводил: проверял счета, смотрел товар, привезенный с фабрики, пил с покупателем-персиянином с крупной бирюзой на мизинце чай в трактире и убеждал его, что русская вера лучше персидской, о полдень побеседовал с Савельичем - продавцом сбитня, ветчины и белужины под хреном, питавшем весь ряд, и тот в который раз рассказал прадеду, как он о Пасху, на великую воду, в Оке тонул и спас его Никола Мокрый, послав ему лодку без гребцов, - выслушал Савельича, зазвал в палатку, куда приводил для дел только самых важных покупателей, закусил белугой и заметил, что "рыбка ныне кусается", на что Савельич покачал головой, как бы упрекая его в скупости, а он, как бы не приметя этого качанья головой, заключил: "рыбка-то кусается, а мы ее покусали: ан, наша и взяла!" Все было, как обычно. Приказчики даже примечали, что хозяин в духе.
Приехав домой, он обедал, как всегда и только отходя ко сну и отправляясь молиться в залу перед родовым Спасом, он на ходу сказал прабабушке, в полуслове: