Когда Ариша была дана к ней в научение, она была старицей, всеми чтимой, кроткой, милостивой, но неуклонно строгой в соблюдении строжайших правил монастырских, - столь строгой, что многие, за строгостью этой, и не примечали ее кротости и милосердия, и за строгость ее и почитали.
Некоторые же монахини, и из числа старших, недолюбливали ее и звали "торопыгой": это была правда: мать Пафнутия "временем" считала только то, что проводила в церкви, постоянно торопясь туда и торопя других, а то, что проводила вне церкви, считала "минуткой", и очень тяготилась, что эта минутка была не коротка и делала ее как можно короче.
Мать Пафнутия была крайняя бессеребреница и всё ее ученье было в том, как передавала бабушка своим келейницам, чтобы по миру пройти, а мира не задеть. "Места занимай на земле поменьше: в царстве небесном места прибавят, а кто здесь широк, там убавят; времени на земле также занимай поменьше: приучайся к небесному без-времению, а приучаться надо в церкви: оттоле небесное без-времение, уже и на земле, начинается; людей почитай, как ангелов: с ангелами только в молитве беседу иноки ведут и сладкое общение имеют: тако и с людьми - тогда еще на земле к ангельскому житию приучишься. Неприметного человека на земле и враг не приметит, а приметного - дьявол плечом толкнет. Пост человека тончит: небесное при посте виднее, а земное - туманнее; пост тончит, а молитва светлит, а смирение, крылья подвязав, к небу поднимает. На мирское зажмурь глаза и - не заметишь, как ангел за руку ведет". А последнее ее слово, аминьное, бывало: "Мир делами запружен: в миру-то жить - выть, а дело всего одно: с Богом быть, другого-то дела, обыщи весь мир, - не найдешь: всё безделье".
Когда через год, на Светлое воскресенье, Ариша в первый раз отпущена была к родителям, вошла, на образа помолилась, сказала приветливо: - Христос воскресе! - и яичко бисерное подала отцу, он не узнал Аришу: и сказала-то не "воскрес!", а "воскресе!", по-славянски, правильно, и похристосовалась истово, по-духовному; лицом побледнела, похудела, но будто и возмужала, и нашла какое-то спокойствие - будто на камень стала. "Чужая! чужая!" - мгновенно с тоскою подумалось прадеду, - но он скоро подчинился ее спокойствию, ее истовому нАвыку, и с каким-то, в глубине зарожденным, уважением посмотрев на нее, сказал: "Воистину воскресе!", христосуясь, протянул ей крашенное сандалом гусиное яйцо. Прабабушка же попросту заплакала... Но он же и устыдил жену:
- Что ты, мать! Свят день, а ты плакать!
И Ариша с благодарностью посмотрела на отца: она поняла, что все прощено им и принят ее жребий.
Она не долго пробыла дома, спеша к пасхальной вечерне. Мать Пафнутия уже собралась в церковь, когда она вошла в келью, принимая от нее костыль:
- Загостилась. В гостях хорошо, а дома-то лучше, - и испытующе посмотрев на нее, переспросила:
- Лучше ли?
- Лучше, матушка! - сказала Ариша и низко поклонилась.