Ангел Благого Молчания покрыл своими крылами ее жизнь.
Прабабка Анна Павловна стала замечать, что по утрам, рано поднявшись, прадед уходил куда-то, и неприятно ему было, если он видел, что жена примечала его ранний уход.
- Видно, дела по фабрике, - сначала думала прабабка. Но шло время, а дела уменьшались, и все чаще и чаще прадед уходил по утрам, один, никому не говоря, куда идет. Уйдет раным-рано часа на полтора, на два, вернется домой, пьет чай, потом отправляется в город.
Прабабка не смела спросить, но сердце ее было в беспокойстве. Она скучала особенно сильно по дочери в эти самые часы, когда по утрам прадед уходил куда-то. Она вспоминала ее и плакала тайком от всех.
Однажды, наскучившись, она оделась и в этот ранний час вышла из дома, так же, как прадед, одна. Она, не привыкшая к ходьбе, с трудом дошла до женского монастыря и вошла в собор. Там кончалась утреня. Она искала глазами дочь, а мужа: он стоял на коленях у левого столба, и молился.
Она ничего не сказала ему и ушла домой до окончания утрени. Она думала, что он не видал ее, но он видел и утром он, встав и одевшись, побудил ее:
- Что, мать, вставай! Пойдем Богу молиться. Надо дочке-то помогать.
Они пошли вместе с монастырь и отстояли утреню и раннюю обедню. С тех пор они делали это ежедневно, а через некоторое время, стали ходить и к вечерне.
Прадеду было на это время. Года через полтора после ухода дочери в монастырь, он передал лавки и фабрику сыну, который вышел характером в себя самого: был осторожен, недоверчив, искателен, и, поняв раз навсегда, что все, что положено и заведено отцом, умно, прочно и приходно, ничего никогда не переменял в деле, а только все поддерживал.
Прадед редко заезжал в лавки или на фабрику: словно и его суровой и глубокой души коснулся краем крыла своего Тихий Ангел, стоявший над жизнью его дочери, - и прадед доживал свою жизнь, вспоминая брата Андрея с его пропажей, и ранними утрами привычно, - всегда пешком, - он шел с прабабкой в монастырь. Там он всегда становился у бокового придела, у распятья, и его любимою церковною песнью было: "Житейское море воздвизаемое зря напастей бурею". Он с сердечным сокрушением с тихими внутренними, никому неведомыми, слезами заключал: "К тихому пристанищу твоему притек, вопию ти..." - и ему отрадно было думать, что в месте, ставшем тихим пристанищем для его дочери, есть у него полутемный угол, откуда так славно это слышать.