Об искушении бабушкином я слышал от той самой Марьюшки, которую, в ее молодости, а в моем ребячестве, я знавал младшей келейницей бабушки. Она была уже стара и тиха, была, по ее словам, "конь уезжанный" и слепой, когда мне рассказывала о бабушке, и рассказывала все прикровенно и кратко, и объяснений никаких от себя не давала, а ссылалась на то, что во всем, что было с бабушкой, видно "многообразное человеков управление" от "изводящего всяческая Бога и времена изменяющего" (канон Индикту, песнь 8, тропарь 3).
Я был тогда молод и нетерпелив и ждал иных объяснений, а теперь признаю с нею, что это наиболее полное и мудрое объяснение из всех возможных - ибо кто из духом живших и сердцем ведающих возразит, что все в жизни и людях принадлежит Единому, "производящему времен обращения хотением" (там же, троп<арь> 2)?
Суть дела была в том, что бабушка, будучи уже в средних летах, даже близких к преклонным, и пользуясь уже духовною почтительностью соживущих, внезапно так воскорбела духом, подпала под такую истому тоски и уныния, что попустила, по словам Марьюшки, "возле себя бытии некоему духу смертному".
Долго таила она свою печаль, исправно и обычно отправляя все послушания, службы и правила, но, наконец, призналась схимнице в монастыре, ее старице-научительнице, что - куда ни смотрит, что ни делает, в храме ли, в келье ли, на послушании ли, - всюду видит и слышит некие неизменные, как бы запечатленные слова: "Тщетная в тщету соверших", - будто киноварью оттиснутые, - и слова эти относит к себе и монашескому своему деланию: - и считает, что это приговор ей, свыше определенный, и быть может, лишь поздно ею услышанный.
Старица пригрозила ей клюкой и сказала строго, будучи при самой почти кончине своей: "ПрестАни о сем!" - и велела удвоить молитвы и труды, а слова, запечатленные бабушкой, - отнесла к внушению вражию. От этого не пришло бабушке покою. Она съездила на богомолье к чтимой иконе, в строгую, сухоедную пустынь, купалась в святом источнике, - но и там слышала те же слова. Однако слова эти сошли постепенно на нет, или бабушка их не замечала: она уже не читала их извне, - но вот что с ней, не замечаемое ею, было.
Горит в церкви перед иконою Богу свеча - поставила ее баба, на бабью свою, пСтом омоченную, копейку, горит ярко перед Владычицей в сканной ризе, плачет горючими восковыми слезами, и слезы жаркие текут по белому воску и капают на подсвечник, - а бабушка смотрит и думает: "Тщета горит - и тщетно мерцанье: слезы восковые слез соленых не доходнее!" Играют дети маленькие, возле монастырской ограды, на лугу, строят домики из песку, из камешков, из щепок, из прутиков - бабушка подает им баранку, а сама думает: "ТщетА не у них одних, у неразумных детей, строит, а и у нас: и наши здания - щепА да песок".
А какие здания разумела тут бабушка - страшно и догадываться. Марьюшка молчала об этом. Выйдет бабушка пройтись по монастырю на свежий воздух. Деревья распустили листочки и каждый листочек пахуч и клеется зеленым душистым клейком - а бабушка смотрит, думает: "Тщета. На что? Увянут". Птицы поют - она не рада: "поют, поют, да и смолкнут: было бы и не петь!"; цветок цветет - алый, желтый, голубой, - а бабушка самой краски этой жалеет: "Трата в мире великая на тщету, на былье сухое, однодневное".
И не примечает того бабушка, что, от мала до велика, от полевого василька до тонкой восковой свечи перед иконой порочит она своей "тщетой" весь мир Божий, и все дело Божиьх рук, весь предмiрный труд Господень семидневнй, труд всех "времен и лет и всей твари", Богом поднятый, - все объявляет она "тщетой", - и выходит, что тщетно творение - тщетен труд творения, тщетен - страшно помыслить! - и Сам Творец.
Но бабушка этого не замечала - и не ради любви и жалости, а ради тщеты, убрала из келии своей все цветы в горшках, отдала кому-то, сняла клетку со скворцом и выпустила его на волю - не по призыву милующего тварь сердца, - а по унылому томлению его: суетно и тщетно казалось ей слушать добродушный лепет и говор умной птицы под окном; - прилетел, было, к вечеру скворец назад, в клетку, но бабушка не приняла его, и самую клетку вынесла из келии; "Матушка Иринея, - скажут ей молодые послушницы, помня ее доброту, - какой день-то сегодня солнечный! Солнце в игру вступает! Светло-то как!", а она ответит: "А в земле-то как темно да черно!" - и отщетит всю их радость.
А молилась она в это время еще больше, еще строже, еще истовее, и пост умножила, - и все еще больше стали ее уважать, и пытались некоторые на совет к ней приходить, но она никого не принимала и отмалчивалась от всех вопросов и вопрошаний, а пристанут, отвечала всем, как одному: "Немощна я умом, а делами - тщетна: ничего не знаю. Самой - ищу, где поучиться: укажите. Простите, Христа ради". Не сердились на нее, отходя с мыслью: "В Господе богатеет, а мы - одно: грешим", и еще больше почитали ее, и уж не советов, а только молитв просили у нее. И она молилась.