- Спаси Господи!
И бабушка велела клетку поставить подле кровати, не спрашивая даже, кто ее прислал, и просовывала птице маленькие белые сухарики сквозь решетку, а скворец принимал их и отвечал:
- Спаси Господи!
А прислал скворца тот же монах, по простоте сердечной: это был заветный его скворец, уже старый, давно от хозяина своего научившийся своему присловию.
Найдя бабушку в крайнем унынии, монах порешил, что нужно помочь прогнать его и всякое средство для того не худо, ибо, по Св. отцам, уныние - смерть души прежде смерти тела, - и, поглядев на своего старого приятеля-скворца, весело клевавшего в обветшалой клетке размоченные черные сухари и благодарившего за них своего хозяина теми двумя словами, которые одни он и знал из всех слов человеческих: "Спаси, Господи!", - он подумал: - А тварь Божья разве человеку не на помощь дана, не на веселье? - и тотчас взял своего скворца, обернув в старый подрясник, и принес к игуменье. "Дитя!" - подумала игуменья, выслушав с улыбкой просьбу старика и, сопоставив ее с состоянием, в котором была мать Иринея, хотела было отказать, но нашла тут же, как бы продолжение своему слову, но не ею сочиненному: "Таковых есть царство небесное", - и послала келейницу со скворцом к бабушке.
Цветы к вечеру увяли, скворец ночью спал на жердочке, уткнувшись носиком в грудку, а бабушка не спала. Она лежала все так же неподвижно, так же на спине, так же тихо, - а келейницы думали, что она спит и сами спали.
Наутро, лишь только рассвело, проснулся скворец, почистил свой носик об истертые прутья клетки, глянул глазком на бабушку и поздоровался с нею:
- Спаси, Господи!
Бабушка улыбнулась на него и, дождавшись первого удара колокола, позвала Параскевушку.
- Поди, - сказала она, - в церковь и благословись у матушки-игуменьи: причаститься мне сегодня, и, если благословит, скажи батюшке. Да подай книгу.