_ Спаси, Господи! - отозвался скворец.
- Слышишь, подтверждает!
И ушел от нее радостный.
Бабушка поднялась с постели. Так кончилось ее "искушение", и в рассказе о нем у келейниц про скворца намекалось, что он "смертного" выгнал от бабушки, а бабушку оборонил.
9.
Все, кто знал бабушку, как один, сказывали, что после того, как отошел от нее бес, а тихий ангел, - отходивший от нее не без Божьей воли, чтоб испытать ее и утвердить в пути ее, - вновь и еще ближе подошел к ней и уж не отходил никогда, - что, на удивление всем, стала после того бабушка живее, разговорчивее, веселее, чем была дотоле; были люди, которые, уважая ее за строгость жизни, за крепкую молчаливость и упорный молитвенный труд, тут даже усомнились в ней, находя, что не к лицу ей некое словесное веселье, некоторая почти шутливость в речах, полудетская непринужденность в обхождении, и что, чем далее идут годы, надо бы еще строже и молчаливей быть, а у ней наоборот: она, с годами, больше улыбаться стала, и не смыкать уста строго и крепко молчанием, и приобрела заметно склонность к детям, сочувствие к их веселию, к птицам и всякой твари.
Другие же, - это были большей частью из простого народа, но были некоторые и из купечества, и мало кто - из чиновничества и дворянства, - и наоборот, радовались на мать Иринею, видя, как она, в Светлое Воскресенье, после ранней обедни, вместе с молодыми послушницами и сиротками-девочками из монастырского приюта, выходила на монастырский лужок смотреть, как солнышко играет, радуясь Светлому Воскресенью. Ни одной монахини при этом не было, все отдыхали по келиям, и даже келейница матери Иринеи, Параскевушка, не показывалась, - а мать Иринея, с девушками и детьми, - смотрела на небо и радовалась, как солнце, играя, трогало светлыми пасхальными лучами золотые кресты собора, и они так сверкали золотом, будто золото было живое, не кованое, и само играло, как солнце.
В Благовещенье же, и опять после ранней обедни, на том же лужке, выпускала мать Иринея птиц, зимовавших у нее в келье, - и птицы, - ласточка, по осени поднятая с переломленной ножкой, журавль, с подшибленным крылом, отставший от клина и переживший зиму в сенцах у бабушки, скворец, пеночка, - выпущенные на волю, не сразу улетали от бабушки, а вспархивали на ближние деревья, - неумело и смешно примеривались крыльями к полету, взлетывали на деревья невдалеке от бабушки, - и наконец, под ласковым бабушкиным взором, исчезали в небе, а она с молитвой радостно отпускала их на волю. И приютские девочки и молоденькие послушницы наперебой указывали ей на улетающих птиц:
- Матушка, матушка! Васька-то, - это был журавль, - глядитко-ся, курлыкнул! будто на вас оглянулся - глазком повел! - а вон как стал забирать, все вправо, все вправо, в лесную сторону, к Уемову, - уж и не видно!
- Это он Царицу Небесную, Владычицу твари, за свободу благодарит, - объясняла бабушка. - Ее нынче день.