- То и хорошо, что высоко: из низости, из отчаянья выводит. "В чесСм исправит юнейший путь свой внегда сохраниши словеса твоя. Всем сердцем моим взысках тебя, не отриниши мене от заповедей твоих" - говорит ли кто? Царь, пророк, помазанник! - а мы все слышим, будто сами говорим, сами от себя, про нашу жизнь. Премудрость! Какая красота: "сего ради возлюбил заповеди твоя паче злата и топазия!"
Дьякон молчал, а Петр Ильич заключал со вздохом:
- Смирихся до зела. Господи, живи мя по словеси твоему! - и произносил это не как уж стих из книги, а как свое слово про себя.
Трудно ли, легко ли далось ему это слово, - этого никто не знал и не узнал, кроме простого иеромонаха-духовника в подгородном монастыре, к которому как пришел он на исповедь в первый раз по приезде из Хивы, так и ходил всегда исповедаться в посты, а иногда, для беседы и совета, и в другое время.
Петр Ильич так незаметно перешел от молодых лет к старым, так рано поседел, хотя и не лысел до смерти, что средних лет его никто и не помнил, а он сам, рассказывая редко-редко кому о себе, от хивинско-бухарского своего жития так незаметно переходил прямо к немолодым годам своим, что не замечалось, что между Хивою и серебряною его сединою были еще годы, долгие, одинокие, скорбные. О них-то благодарно и поконченно вздыхал Петр Ильич при диаконе: "Смирихся до зела. Господи, живи мя по словеси Твоему!"
И Петр Ильич, действительно, "жив" был: его помнят пожилым человеком, в длиннополом сюртуке, застегнутом на все пуговицы, с румяным, свежим лицом, с серебряными волосами, аккуратнейшее подстриженными в кружок, с приветливой улыбкой, с маленькими чистейшими холеными ручками, с деликатною, рассудительною речью, почтительною и без "словоерсов", которых Петр Ильич не любил, - и этот тихий человек умел находить каждому приветливое слово, отвечая людям тихою веселостью обхождения, и жив был на чужую радость и печаль, жив был и на слово мудрости в Библии или у "мудрецов рода человеческого": к ним причислены были у него Лермонтов, Державин, Карамзин, Жуковский.
Петр Ильич никогда не переступал порога монастыря. Он ежедневно в храме молился Богу, но никогда в том, в котором молилась мать Иринея. Только на похоронах прабабушки и прадеда он не мог не видать ее, но он шел за их гробами, замешавшись в толпе, чтобы не встречаться с нею. Он и здесь - из любви к ней - "смирился до зела". Должно быть, была услышана его молитва: "живи мя по словеси Твоему", ибо у него в течение всей жизни, хватало на это сил - и хватило до конца.
Петр Ильич был неразговорчив: ответит на вопрос или скажет приветливое слово - и замолчит. Дома он разговаривать любил с птицами, а лавке разговаривать можно было с котом Васькой. Петр Ильич всегда сам кормил его, а на праздник, когда Васька оставался в лавке один, оставлял ему печенку и молока. Васька сидел в подвале, где паковали товар, и гонял крыс, иногда лениво поднимался наверх и спал на солнце - на окне, на выставленных шелковых платках.
Это был крупный рыже-белый кот, с янтарными, с чернью, глазами и ярко-розовым носом. Щеки у него были пухлы и округлы, как у филина. Он никогда ни к кому не шел на руки, кроме Петра Ильича, к которому сам не прыгал на колени, но трогал его лапой, став на дыбки, и требовал взять его. Петр Ильич брал его и гладил рукой, и кот закрывал глаза и пускал протяжное и важное свое: "урлы, урлы, урлы-рлы-рлы-лы". Когда Петр Ильич, отперев поутру, лавку, первый входил в нее и, держа в левой руке ключ и замок, правой истово крестился на образ Живоносного Источника, висевший в красном углу, у шкафа с парчой, Васька, поднимавшийся по звуку отпираемых железных дверей наверх из подвала, шел важно, с приветливым урчаньем, навстречу Петру Ильичу и обводил его своими круглыми, крупными янтарями. Васька же провожал его при закрытии лавки и тянулся на него. "К получению денег", примечал Петр Ильич. Дьякон, единственный собеседник Петра Ильича, одобрял кота:
- По шубке он куний, и ум у него не волк съел.