- Молилась и молюсь, - ответила бабушка.
- Знаю-с, - сказал он.
В дверь постучали. Она встала и перекрестила его, и когда подносила руку к его лбу, он чуть притронулся губами к ее руке и сказал:
- Прощайте.
Вошел в комнату лекарь, а мать Иринея вышла. В дверях она еще раз обернулась на больного и перекрестила его. Он следил за ней глазами.
Петр Ильич умер через день так тихо и неприметно, что никто не заметил его кончины. Только кот возбужденно ходил по комнате, тревожно мяукал и скреб лапкой в дверь. Вошли на его скребление и увидели, что Петр Ильич лежит на правом боку, положив руку под щеку. Глаза его были закрыты, а на лице была недоуменная улыбка.
На другой день, к вечеру, мать Иринея приехала к нему. Она помолилась на образ, поклонилась до земли гробу и, отослав читалку-послушницу пить чай, стала сама читать Псалтырь. Она была одна с покойником. Он с улыбкою, без тени недоумения, а будто с полученным ответом, спокойный и прекрасный лежал в простой дубовой колоде. Она прочла уже бумажки, бывшие в портсигаре. На одной были указания похорон. В другой бумажке была расписка на денежный вклад в государственном банке, который, по воле покойного, бабушка должна была внести от себя в монастырь на вечное поминовение раба Божия Петра и всех внезапною смертию умерших, нищих, сирот и не имеющих кого молиться о себе. Третья бумажка, - пожелтелый клочок сахарной бумаги, - была исписана его почерком, крупным, линейным: на ней были стихи, - нескладное подражание Кольцову, - когда-то написанное им Арише. Бабушка, прочтя порыжелые строки, надорвала было их, но, надорвав, оставила и спрятала на дно корзинки с бисерным вязаньем.
Она читала теперь, стоя у гроба, над аналоем: "Возлюбих заповеди Твоя паче злата и топазия"... "Злато" светлого отрочества, первой юности вспомнилось ей: яблочный сад, густое гуденье пчел над китайской яблонью, девочка в белом цвету, мальчик, не боявшийся пчел. Она перекрестилась и медленно, стараясь вникать в каждое слово, прочла следующий стих: "Сего ради по всем заповедям Твоим направляхся, всяк путь неправды возненавидех"...
Она читала привычной монастырской читкой: ровной, бесстрастной, будто низала драгоценный жемчуг, где все жемчужины равны и все одинаково драгоценны. Она прочла - и взглянула на покойника. Мягкий, скудный свет от свечи трепетал на его лице - оно было матово-желтоватое и цвета воска. И она с благодарностью, с великим признаньем, с слезным укором себе - отнесла к нему, к этому восковому лицу, к спокойно сложенным рукам - эти слова, повторив их яснее, громче, преодолевая внутренние слезы: "Сего ради по всем заповедем Твоим направляхся, всяк путь неправды возненавидех". Она перешла на "славу" и начала класть уставные поклоны; кончив их, она не перешла к последней части кафизмы, а вернулась назад.
Пальцы ее трепетно перебирали тяжелые закапанные воском страницы, точно ища какого-то слова, которое ждалось сердцем, и все могло бы раскрыть и объяснить, - объяснить ей и это дорогое лицо, спавшее непробудным сном. "Путь заповедей Твоих текох, егда расширил еси сердце мое" - прочла она почти беззвучно; и это тоже было о нем, и это рассказывало ей о том, что было: она вспомнила эти годы их взаимного одиночества, и перекрестилась за него: его ли сердце не "расширил" Господь, дав ему честно вынести всю скорбь, всю одинокую жизнь? Но ей не было легче.