Посреди юнкерской кучи валялось несколько огромных луженых мисок с остатками капусты, а вылитые из мис щи противно плыли по утрамбованному мелкому щебню плаца. В училище произошел "щейный беспорядок": наголодавшаяся молодежь, сколько ни привыкала к будущим кавказским интендантским пустым щам из тухлой капусты, привыкнуть не могла, и в этот полдень, получив за ужином самые образцовые интендантские щи, выкинула мисы со щами из окна столовой, а сама высыпала на плац и возбужденно и возмущенно кричала.
Тут были не одни безвыходно-живущие юнкера из далеких губерний, но, так как это было вечером в воскресенье, на плацу к ним присоединились, по товариществу, и только что вернувшиеся из воскресного отпуска хлыновцы: сегодня они не ели интенданстких щей, а кушали дома стерляжью уху, которая в те дальние годы была дешева в Хлынове, но с завтрешнего дня и этим счастливцам предстояло перейти на те же щи, и они с охотой присоединились к щейному бунту. Но бунтовать у безрукого генерала было трудно. Он и не такие бунты усмирял. Задыхаясь от гнева, в незастегнутом мундире, завопил он, показавшись на крыльце:
- Десятого в солдаты! без выслуги!
Офицерам, высыпавшим вместе с ним на крыльцо и плац, он приказал арестовать бунтовщиков. Юнкера отступила, иные - остались на плацу. Сразу прекратились крики и шум. Все бы кончилось, как всегда кончались подобные щейные, приварочные, кашные и т<ому> п<одобные> бунты: изгнанием нескольких человек из училища с отдачей в солдаты, карцером для остальных, а, при удаче, карцером для всех, без всяких изгнаний, но тут вышло не то.
Когда один из офицеров, исполняя приказ генерала, вступил в юнкерский круг чтобы арестовывать, кто-то из юнкеров в азарте сорвал с офицера погоны... Юнкера зашумели пуще и окружили товарища кольцом с криками: "Не выдавать!", а офицера вытолкнули от себя. Первый увидел это генерал с крыльца. Он побледнел и приказал вызвать немедленно роту солдат - учебную команду, занимающую помещение рядом с училищем. По приходе роты, солдаты начали оцеплять юнкеров; часть их бросилась к флигелям, некоторые прорвались в сад. Солдаты ловили их.
Была уже ночь, когда все стихло. Арестованные под крепким караулом сидели в манеже. Генерал писал донесение в Петербург, требуя самого сурового наказания за бунтовское деяние юнкеров.
Ранним утром, чуть брезжило, - и в монастыре все еще спали, а мать Иринея, выпустившая ночью кота на чердак прогуляться, пошла звать его покормиться ухой, кот был на чердаке полнСчи. Мать Иринея приотворила дверку на чердак и, стоя на порожке, тихонько покликала:
- Васька, Васька!
Но кот не шел: верно, спал.
Тогда, чтоб не напустить холоду в комнату, она переступила порожек, вступила на чердак, притворила за собой дверь и позвала опять: