Бабушка вздохнула и ничего не ответила. Она творила про себя молитву. Параскевушка рассказывала, а бабушка с надеждой, и даже с дерзостной надеждой, смотрела на святителя Николу, висевшего в углу: "Пронеси! всех сохрани!" Когда ударили в большой колокол к праздничной всенощной, бабушка сказала келейницам:
- Идите в церковь. Я за вами следом буду. Дочту правило. Согрешила сегодня: недужилось, не все вычитала.
- Благословите, - сказала Параскевушка не особенно довольно: ей, после городского путешествия, хотелось бы поотдохнуть, и прийти попозже в церковь, но ослушаться она не смела, - и келейницы пошли в церковь.
Бабушка села к окну и стала смотреть, как пошли в церковь монахини и послушницы. Вот прошла соседка мать Евстратия; вот, через несколько минут, ее келейная Платона. Вот казначея, мать Олимпиада, высокая, медленная важная. Прошла, опираясь на костылек, мать Анатолия, - болезненная старица, бывшая игуменья дальнего монастыря, жившая на покое. Через четверть часа, когда и благовест прекратился, прошла быстро-быстро ее келейница Ксюша - эта последняя из сестер приходила в церковь. Она пользовалась отсутствием матери Анатолии, проветривала келью и убиралась без матушки, чтобы ее, любительницу безмолвия, ничем не беспокоить. Народ сначала шел в церковь густо, потом реже, потом и запоздавшие одиночки все прошли. Совсем было темно на дворе. Только в соборе ярко сверкали огни.
Тогда бабушка положила земной поклон перед иконой, помолилась крепко, прошла на чердак, перекрестилась и, войдя, сказала в темноту:
- Батюшка, стемнело на дворе. Теперь бы идти...
- Никого у вас нет? - спросил с худо скрытой тревогой военный.
- Никого. Все у всенощной.
- А у ворот стоит кто-нибудь?
- Ставят мать Анфису, да она в часовне сидит, при вратах. Она не зорка. После всенощной ворота запрут.