В комнате бабушки давно уже не пели. Читал что-то мужской голос. Вдруг и чтение оборвалось - наступило короткое, глубокое-глубокое молчание, - и затем из комнаты бабушки послышались уже не сдерживаемые рыданья. Отворилась дверь, появился отец. Слезы текли по его лицу. Он отрывисто сказал нам:
- Бабушка скончалась. Подите к ней.
Мы вошли с ним к бабушке. Она лежала неподвижно на постели. Лицо ее было светло и прекрасно; уста застыли с улыбкой. Параскевушка стояла уже перед божницей и читала первую кафизму по усопшей.
В келье стояла легкая романтическая синь от ладана. Перед божницей еще горели восковые свечи. И в руке бабушки была еще свеча, - та, которую она держала во время соборования. Даже огонек - маленький золотой - еще не потух. Старая монахиня подошла к ней, поклонилась, осторожно вынула свечу, не загашая огня, передала ее другой монахине, а сама стала складывать руки бабушке, как у покойницы. Другая монахиня поставила свечу к божнице и не удержалась сказать:
- В последний раз свою свечу Богу зажгла!
Нас подвели к телу бабушки, велели поклониться, приподняли и приложили губами к ее руке. Мы с братом впервые видели мертвого человека. Но нам было не страшно. Мы не плакали. Около бабушки было жутко и торжественно, как в храме.
На девятый день после бабушкиных похорон мы были в монастыре у заупокойной обедни, а после обедни пили чай у Параскевушки в бабушкиной келье. Прощаясь с нами, она протянула мне серебряный портсигар с портретом кота на слоновой кости, и сказала:
- Примите от бабеньки. Она, как прощались со всеми и вещами каждого оделяли, приказали мне подать портсигар, и рассматривали его, и наказали, как умрут, вам передать: "Старшему, сказали, внуку-с"
Параскевушка смахнула слезу - и попыталась улыбнуться:
- С сударем котом-с.