Егорушка вскочил и радостно затрясся, а монашки-гостьи проговорили, робея:
- Матушка, это он что сделал: у торговок на базаре все яблоки и арбузы по земле покатал: не дает никому, катит, - да и все, матушка, в пыль, в пыль, в мусор... Воют торговки-то.
Егорушка радостно улыбался и головой кивал.
- Опять ты, Егорушка, шумишь, - сказала бабушка. - Ты не шуми. В мире и без твоего шума шумно. Тихому ангелу молись.
Егорушка покорно обернулся к образам и стал истово креститься.
- Сереженька, дай ему грушку, - приказала мне бабушка, - и я, робея, подал ее юродивому. Он положил ее перед собою на стол и оглядывал ее со всех сторон, ворочая головою, и гладил рукою по ее розовому пушку.
Мы с Васей не боялись, и угощали его, наливали ему на блюдечко чай, а бабушка, смотря на нас троих, слушала, - все стоя, - что ей говорил седой монах. Он жаловался на что-то, чего я не понял, и лицо у бабушки стало другое: разорвалась сеточка морщинок под глазами, лицо будто помолодело, но и построжАло. Монашки отодвинулись к пяльцам, а няня вышла. Только Параскевушка попрежнему стояла подле бабушки, горбатенькая, с головой немного на левый бок, - с нетерпением смотря на монаха.
Вдруг бабушка властно остановила монаха рукой коснувшись его плеча.
- Помолчи, отец Евстигней. Все поняла. Не надо больше. Его Бог будет судить, - бабушка резко подчеркнула голосом это "его", будто хотела показать, что понимает, как много значит это слово для монаха, - а ты суд в своем сердце зачеркни: все Богу передай: там лучше нашего с тобой разберут.
- Матушка, - прервал бабушку монах, седые косички у него на затылке жалко зашевелились, - матушка, передал бы, все передал бы, да тяжело мне. СлякСхся до конца.