- Не говорю, что легко, - сказало бабушка, - мы с тобою монашествуем, а не легкотуем. В мире легко, - да легко и в трудность геенскую навеки впасть. На труд шел, когда рясу надевал.
- Матушка, - опять прервал ее монах, и слезы были у него на покрасневших глазах, - послушаюсь, по твоему сделаю, потерплю, а ты помолись... Не мирно мне.
- Помолюсь, - отвечала бабушка, - а ты отдохни у нас сегодня. К вечерне сходи. Параскевушка, покорми его. А его, - опять обратилась она к монаху, опять выделяя слово, - его Господь сердцем переменит. К тебе же придет.
- Ну, спаси тебя Господи! - сказал монах, отираясь рукавом и виновато посмотрев на всех, стоя посреди келии.
- Сядь-ка за стол, отец Евстигней, - послушание исполни, - сказала ворчливо Прасковья, - матушка гостить тебе приказала, а то под ногами вертишься.
- Да, да, погости у Спасова Крестителя: Он у нас Хозяин, - поддержала ее бабушка, - вон внукам моим что-нибудь душеполезное расскажи: как ты зверя тихого в пустыне видел. Ты где ведь не бываешь! Не нам чета; кочкам, недвигам лесным.
Монах, усевшись за столом, заулыбался, а мы стали смотреть на него и ждать. Но он молчал, а бабушка обратилась к монахиням:
- Матери мои, матери! Какие вы труды подняли: я чаю, все ноги притомили, издалеча идучи.
- К тебе, матушка, дорога недальняя, - сказала старая монахиня в медных очках.
- Не ко мне, а к Предтече Господню, - поправила бабушка. - Молились ли в соборе?