Ни одна заметка не говорит о том, что прадед делал на чужбине: считал ли он, что на желтые и крепкие, как слоновая кость, страницы молитвослова можно заносить только то, что относится к родине и к тому, что он любил на ней? Была у прадеда записка, она затерялась: там, говорят, были и цифры, и заметки, и приклеенные на бумагу маленькие образцы шелковых тканей, и наклейки. Он не любил вспоминать и рассказывать о своей жизни заграницей, а если уж речь заходила о том, он приводил на память слова губернатора, - коротко определял: "Военную службу свою я там отбыл - и кончено-с". Он видел Париж, был в Notre Dame и в редкие-редкие часы говаривал с усмешкой: "На башнях кресты малы, будто с шеи у кого сняты и к куполу припаяны, а с кровли на прохожих бесы лают..." Прабабушка, несколько раз за свою жизнь слышавшая рассказ, всегда прерывала его со страхом: "Живые?" - а он, не отвечая, продолжал с усмешкой: "Лают... Над домом-то Божьим! Наполеон, сказывают, хотел было бесов с кровли посшибать, да французы не позволили: взбунтуемся, пугают. Наполеон и отступился". Видел он короля на прогулке в Елисейских полях. "А король - будто у нас добрый подьячий, и первый всем кланяется: извините меня, мол, что я королем вам прихожусь, не взыщите, мол..."
Прадед жил в Лионе, выучился понимать и самое нужное говорить по-французски, осмотрел там все шелковые фабрики, изучил все производство шелковых тканей, от червячка до фай-франсе, - и, когда я думаю, как он мог все это сделать, я соображаю, что это уже было в русской крови и вспоминаю наших подневольных петровских голландцев с берега Яузы, присланных под смертным страхом, выучиться голландскому языку, куренью кнастеру и кораблестроению. У деда не было смертного страха, как у них - у него было желанье смертное все это вызнать, что он порешил у себя в Хлынове, и когда, через два года, губернатор встретил его у себя в приемной зале с веселостью:
- А, парижанин! Муар-то, муар-то привез? Показывай. Заряжай пушку фай-франсе... по дамам, по дамам..., - то прадед спокойно отвечал ему:
- Будьте покойны, Ваше превосходительство, мы теперь при всем снаряде...
- С муаровой артиллерией? - и генерал опять засмеялся.
А через год в Хлынове уже действовала "Шелковая мануфактура Прокопия Подшивалова". Прадед привез с собою дагерротип, сделанный с него в Париже, - единственная роскошь, которую он там себе позволил. Дагерротип, выцветший и помутнелый, сохранился. Прадеду на нем лет тридцать. У него большие - "твердые" - карие глаза - властные и умные, с чуть-чуть насмешливой прищуренностью. Черты его правильны и даже красивы. Но есть что-то упорное и властное в лице, хотя ни над кем еще тогда прадед не властвовал, - что напоминает лицо старообрядческого главаря - начетчика, - хотя дед на дагерротипе одет во французское платье - и снят с подстриженными волосами и небольшой бородкой. Не строги, а скорее грустны у него только углы губ: если уловить это, то вспоминаешь не его записную книжку и не ответы губернатору, а его коротенькие заметки в молитвослове. По дагерротипу он представляется высокого роста, а по рассказам - он был невысок.
Братья недружелюбно встретили его возвращенье из-за границы и спрашивали его с ехидством: - "Ну, что ж, французиньку с собой привез?" Но он никого не привез, а год спустя по приезде женился на внучке Малкова, - прабабушке Федосье Петровне, писанной красавице, по купеческому определению: пышной, здоровой, грудастой, краснощекой; ей было тогда восемнадцать лет, - и взял за нею большое приданое. От дагерротипа не осталось ничего: борода подросла и олопатилась, стриженные волосы отрощены под скобку, а про Париж прадед отзывался так, будто и не был в нем, - как отзываются все в купечестве:
- Париж - уедешь: шалишь! - а въедешь: угоришь!
Как вернулся, так тотчас же и надел длиннополый сюртук и застегнул его на все пуговицы.
Приехав из-за границы, ни прадед, ни Семен не вспоминали отпускные слова о воре. Прадед некоторое время приглядывался к лавке и делам, а Семен молчал, будто и не было того разговора. Месяца через три по приезде прадед точно так, как перед отъездом, призвал его к себе, но начал не он, а Семен: