Генерал понял деда - и так весело, громко и с удовольствием засмеялся, что на левом глазу у него заколыхался черный шелковый лоскуточек. Он высморкался громко и трубозвучно и вымолвил, наконец:
- Разодолжил!.. Разодолжил!.. Так ты это и хочешь, братец, ехать в Париж, чтоб парижскую мануфактуру к нам в Хлынов привозить?
- В Лион-с, Ваше превосходительство, - хочу ехать, - поправил прадед.
- Еще того лучше! В Лион! Фай-франсе! Муар у них подсмотреть, да этим же их муаром-то по мордасам их, по мордасам, как в двенадцатом году дубиной! А дамам нашим от ворот поворот, - от Парижа в Хлынов!.. Налево кругом! Раз, два!
Генерал опять захохотал, и даже расстегнул корявым пальцем толстую золотую пуговицу на мундире и хлопнул в ладоши дважды. Явился тотчас же дежурный чиновник.
- Принять и уважить его прошение. Я подпишу. Сегодня же.
И обернувшись к прадеду, подал ему три пальца (на руке у него их было четыре) и сказал, весело подмигивая единственным глазом:
- Поезжай, братец, поезжай! Катай их муаром! Желаю успеха.
И прадед благополучно уехал заграницу.
За границей прадед пробыл полтора года. Сохранились в нашей семье прадедовские заметки, веденные заграницей. Писаны они на полях славянского месяцеслова, взятого им с собою в чужие края. Они очень кратки. "Николин день, - пишет прадед, - а здесь никому неведомо". "Пост, - читается в его отметке, - а здесь мясоед". "Сегодня день Ангела моего, блаженного Прокопия. Без обедни. Прости, Господи". Подобных отметок больше всего. Затем есть выписки молитв, отметы дней памяти родных. Немногие заметки и самые краткие говорят: "Тоскуется что-то". "Сон: батюшка покойник - и воду пьет: водополье что ль у нас". "Перед рассветом видел во сне: каплет воском маменька на стекло. К чему бы?" "Благовеста здесь не знают". "Святки. Грустится что-то". "Сон опять: снег - и будто Пасха".